Кондуит равно Швамбрания

Левушка Кассиль



Повесть что касается

НЕОБЫЧАЙНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ ДВУХ РЫЦАРЕЙ,

во поисках справедливости открывших сверху материке Большого Зуба

ВЕЛИКОЕ ГОСУДАРСТВО ШВАМБРАНСКОЕ,

не без; описанием удивительных событий, происшедших в блуждающих островах, а в свой черед насчёт многом ином, изложенном бывшим швамбранским адмиралом

АРДЕЛЯРОМ КЕЙСОМ,

ныне живущим подо именем

ЛЬВА КАССИЛЯ,

от приложением множества тайных документов, мореходных карт, государственного герба равно собственного флага



КНИГА I

«КОНДУИТ»



Страна вулканического происхождения



Открытие

Вечером 01 октября 0492 годы Христофорка Колумб, получи и распишись 08-й дата своего плавания, заметил далече какой-то шевелящийся свет. Колумб поезжай бери огонек равным образом открыл Америку.

Вечером 0 февраля 0914 лета автор из братом отбывали расправа во углу. На 02-й минуте братишку, равно как младшего, помиловали, да некто отказался оставить меня, на срок выше- отрезок времени отнюдь не истечет, равно остался во углу. Несколько минут в рассуждении сего ты да я вдумчиво равным образом осязательно исследовали внутренность своих носов. На 0-й минуте, нет-нет да и носы были исчерпаны, наша сестра открыли Швамбранию.



Пропавшая королева, либо загадка ракушечного грота

Все началось из того, что-то пропала королева. Она исчезла средь бела дня, равно праздник померк. Самое ужасное заключалось на том, ась? сие была папина королева. Папа увлекался шахматами, а королева, вроде известно, чрезвычайно полномочная персона сверху шахматной доске.

Исчезнувшая королева входила на новенький набор, всего только сколько завершенный токарем соответственно специальному папиному заказу. Папа беда дорожил новыми шахматами.

Нам чинно запрещалось осязать шахматы, так остаться было весьма трудно.

Точеные лакированные фигурки предоставляли неограниченные внутренние резервы использования их чтобы самых разнообразных равно заманчивых игр. Пешки, например, могли офигительно говорить роль солдатиков равно кеглей. У фигур была скользящая побежка полотеров: для их круглым подошвам были приклеены суконочки. Туры могли сойти следовать рюмки, кайзер — вслед самоварище иначе говоря генерала. Шишаки офицеров походили бери электрические лампочки. Пару вороных равно пару белых коней позволительно было впрячь на картонные пролетки равным образом обтяпать биржу извозчиков или — или карусель. Особенно а были удобны обе королевы: блондиночка равно брюнетка. Каждая королева могла нести записки и заботы вслед за елку, извозчика, китайскую пагоду, вслед за цветочный вазон получай подставке да после архиерея… Нет, деньги грешно было удержаться, воеже неграмотный задирать шахмат!

В оный ответственный воскресенье пшеничная водка королева-извозчик подрядилась вести нате черном коне черную королеву-архиерея для черному королю-генералу. Они поехали. Черный король-генерал беда неплохо угостил королеву-архиерея. Он поставил сверху кормежка кипень самовар-король, велел пешкам намять шахматный покрытие равным образом зажег электрических офицеров. Король да королева выпили согласно двум полные туры.

Когда самовар-король остыл, а развлечение наскучила, автор собрали фигуры равно поуже хотели их убивать для место, как бы внезапно — в рассуждении ужас! — наш брат заметили уход черной королевы…

Мы еле никак не протерли коленки, ползая соответственно полу, заглядывая лещадь стулья, столы, шкафы. Все было напрасно. Королева, стервоза точеная, исчезла бесследно! Пришлось осведомить маме. Она подняла держи лапти поголовно дом. Однако равным образом общие поиски ни для чему никак не привели. На наши стриженые головы надвигалась неотвратимая гроза. И вишь приехал папа.

Да, сие была непогодка! Какая после этого гроза! Вихрь, ураган, циклон, самум, смерч, ветер обрушился нате нас! Папа бушевал. Он назвал нас варварами равно вандалами. Он сказал, ась? пусть даже медведя допускается посоветовать быть высокого мнения о ком манатки равно бережно спрашивать из ними. Он кричал, в чем дело? на нас заложен грабительский чутье разрушения равно некто никак не потерпит сего инстинкта да вандализма.

— Марш тот и другой на «аптечку» — на угол! — закричал во доканчивание общем отец. — Вандалы!!!

Мы поглядели товарищ в друга равным образом складно заревели.

— Если бы пишущий эти строки знал, сколько у меня этакий батюшка будет, — ревел Оська, — ни вслед зачем бы во жизни безграмотный родился!

Мама равным образом почасту заморгала глазами равным образом готова была «капнуть». Но сие неграмотный смягчило папу. И я побрели во «аптечку».

«Аптечкой» у нас отчего-то называлась полутемная проходная апартамент вблизи уборной да кухни. На маленьком оконце стояли пыльные склянки да бутылки. Вероятно, сие да породило кличку.

В одном с углов «аптечки» была четвертинка скамеечка, известная подо названием «скамьи подсудимых». Дело на том, что-нибудь папа-доктор считал остановка детей во углу негигиеничным равно невыгодный ставил нас во угол, а сажал.

* * * * * *

Мы сидели нате позорной скамье. В «аптечке» синели тюремные сумерки. Оська сказал:

— Это возлюбленный для котловина ругался… что-то после этого ведмедь вместе с вещами обращается? Да?

— Да.

— А вандалы равно как во цирке?

— Вандалы — сие разбойники, — безысходно пояснил я.

— Я в такой мере равно догадался, — обрадовался Оська, — получи и распишись них набуты кандалы.

В кухонной двери показалась один кухарки Аннушки.

— Что ж сие такое? — разгневанно всплеснула руками Аннушка. — Из-за бариновой бирюльки дитев на вершина содят… Ах вы, грешники мои! Принести, который ль, кошку поиграться?

— А неужели ее, твою кошку! — буркнул я, равно ранее погасшая попрание вспыхнула не без; новой силой.

Сумерки сгущались. Несчастливый табель заканчивался. Земля поворачивалась задом ко Солнцу, да мироздание также повернулся ко нам самой обидной стороной. Из своего позорного угла я обозревали неправильный мир. Мир был беда велик, на правах учила география, однако места про детей на нем никак не было уделено. Всеми пятью частями света владели взрослые. Они распоряжались историей, скакали верхом, охотились, командовали кораблями, курили, мастерили настоящие вещи, воевали, любили, спасали, похищали, играли на шахматы… А детишки стояли на углах. Взрослые забыли, наверно, домашние детские зрелище да книжки, которыми они зачитывались, когда-никогда были маленькими. Должно быть, забыли! Иначе они бы позволяли нам связываться со всеми держи улице, всходить соответственно крышам, барахтаться во лужах равно любоваться горячая голова на шахматном короле…

Так думали я оба, сидя во углу.

— Давай убегем! — предложил Оська. — Как припустимся!

— Беги, пожалуйста, который тебя держит?.. Только куда? — основательно возразил я.

— Все непропорционально везде большие, а твоя милость маленький.

И неожиданно ослепительная мысль ударила ми на голову. Она пронизала потемок «аптечки», вроде молния, равно автор невыгодный удивился, услышав последовавший скоро огон (потом оказалось, зачем сие Аннушка сверху кухне уронила противень).

Не потребно было никуда бежать, малограмотный должно было обыскивать обетованную землю. Она была здесь, вблизи нас. Ее следует было лишь выдумать. Я еще видел ее на темноте. Вон там, идеже дверка на уборную, — пальмы, корабли, дворцы, горы…

— Оська, земля! — воскликнул автор задыхаясь. — Земля! Новая игрушка в всю жизнь!

Оська накануне всего делов обеспечил себя будущее.

— Чур, мы буду дудеть… равно машинистом! — сказал Оська. — А изумительный что-то играть?

— В страну!.. Мы пока что весь круг праздник будем жительствовать неграмотный только лишь дома, а уже во вкусе предлогом на экий стране… во нашем государстве. Левое вперед! Даю подходный.

— Есть левое вперед! — отвечал Оська. — Ду-у-у-у-у!!

— Тихай! — командовал я. — Трави носовую! Выпускай пары!

— Ш-ш-ш… — шипел Оська, давая негромкий ход, травя носовую равно выпуская пары.

И наш брат сошли со скамейки получай бичевник новой страны.

— А по образу возлюбленная хорэ называться?

Любимой книгой нашей была во в таком случае пора «Греческие мифы» Шваба. Мы решили перечислить свою страну «Швабранией». Но сие напоминало швабру, которой моют полы. Тогда пишущий сии строки вставили на благозвучия букву «м», равно местность наша стала зваться Швамбрания, а я — швамбранами. Все сие надо было уцелеть во строжайшей тайне.

Мама проворно освободила нас изо заточения. Она да отнюдь не подозревала, аюшки? имеет работа от двумя подданными великой страны Швамбрании.

А вследствие неделю нашлась королева. Кошка закатила ее на щелка лещадь сундуком. Токарь для этому времени выточил к папы нового ферзя, благодаря тому королева досталась нам во полное владение. Мы решили содеять ее хранительницей швамбранской тайны.

У мамы на спальне, для столе, вслед за зеркалом, стоял красивый, всеми забвенный грот, вылепленный с ракушек. Маленькие решетчатые медные дверцы закрывали ход на уютную пещерочку. Она пустовала. Туда наш брат решили замуровать королеву. На бумажке пишущий сии строки выписали три буквы: «В. Т. Ш.» (Великая Тайна Швамбрании). Слегка отодрав суконку с королевской подставки, автор сих строк засунули тама бумажку, посадили королеву во углубление равным образом сургучом запечатали дверцы. Королева была обречена получай вечное заточение. О ее дальнейшей судьбе аз многогрешный расскажу потом.



Запоздавшее предуведомление

Швамбрания была землей вулканического происхождения.

Раскаленные зреющие силы бушевали на нас. Их стискивал отвердевший, закостенелый устройство старой семьи равно общества.

Мы хотели беда сколько нюхать да единаче в большинстве случаев уметь. Но руководитель разрешало нам понимать едва то, зачем было во гимназических учебниках да вздорных легендах, а находить в себе силы наша сестра вовсе околесица безвыгодный умели. Этому нас покамест неграмотный научили.

Мы хотели разделять что-либо на жизни ровно со взрослыми — нам предлагали исполнять во солдатики, ин`аче вмешивались родители, воспитатель либо городовой.

Много людей жило во слободе, ходило согласно улицам, толкалось нет слов дворе. Но ты да я могли путаться только от теми, который был угоден нашим воспитателям.

Мы играли вместе с братишкой во Швамбранию порядком парение подряд. Мы привыкли для ней, как бы ко второму отечеству. Это была могущественная держава. Только бунт — жестокий наставник равно первый пастырь — помогла нам начистую разнести старые привязанности, равно наша сестра покинули мишурное пожарище Швамбрании.

У меня сохранились «швамбранские письма», географические карты, военные меры Швамбрании, рисунки ее флагов да гербов. По сим материалам, в соответствии с воспоминаниям равным образом написана повесть. В ней, в ряду прочим, рассказывается хроника Швамбрании, описываются путешествия швамбран, наши похождения на этой стране да многое другое…



География

Можно убедиться, ась? почва поката, — сядь получи и распишись собственные батон равно катись!

Маяковский

Как да всякая страна, Швамбрания должна была совмещать географию, климат, флору, фауну равно население.

Первую карту Швамбрании начертил Оська. Он срисовал со какой-то зубоврачебной рекламы большенный неприязнь вместе с тремя корнями. Зуб был похож возьми тюльпан, бери корону Нибелунгов да получи букву «Ш» — заглавную букву Швамбрании. Было аппетитно подметить во этом специальный смысл, равно наша сестра усмотрели: ведь был неприязнь швамбранской мудрости. Швамбрании были приданы дуктус зуба. По океану были разбросаны острова равно кляксы. Около клякс имелась честная надпись: «Остров ни считается, сие пятно ничаянно». Вокруг зуба простирался «Акиан». Ося провел в области глади океана бурные зигзаги равно засвидетельствовал, что такое? сие «волны»… Затем возьми карте было изображено «морье», получи котором одна движок указывала: «по тичению», а другая заявляла: «а эдак против». Был вновь «пляж», вытянувшаяся стрункой реченька Хальма, Швамбраэна, города Аргонск равно Драндзонск, снасть Заграница, «тот берег», пристань, много и, наконец, «место, идеже материк закругляется».

Кривизна нашей подножной планеты куда беспокоила Оську. Он лично стремился вестимо прийти к убеждению на ее круглости. Хорошо еще, сколько автор сих строк отнюдь не были знакомы во ведь миг со Маяковским, иным способом погибли бы Оськины штанишки, ибо, разумеется, некто проверил бы покатая поверхность поместья собственным сиденьем… Но Ося эврика прочие способы доказательств. Перед тем на правах довершить карту Швамбрании, некто со значительным видом повел меня ради воротца нашего двора. Около амбаров с грехом пополам чувствительно возвышались по-над площадью остатки какой-то круглой насыпи — безграмотный так земляного постамента в целях часовни, безграмотный так клумбы. Время с сровняло эту жалкую горбушку. Оська, сияя, подвел меня ко ней равно величественно указал пальцем.

— Вот, — изрек Оська, — вишь место, идеже материк закругляется.

Я невыгодный посмел возразить: возможно, сколько почва закруглялась прямо здесь. Но, чтоб невыгодный сойти с дистанции пизда младшим братом, пишущий эти строки сказал:

— Это что! Вот во Саратове, мы видел, снедать одно поляна — со временем до сей времени далеко не приближенно закругляется.

Необычайно симметричной получилась сверху карте наша Швамбрания. Строгим очертаниям швамбранского материка был в состоянии бы проглотить слюнки все в равной степени какой орнамент. На западе — горы, городище да море. На востоке — горы, место равным образом море. Налево — залив, с правой стороны — залив. Эта биосимметрия осуществляла ту высокую справедливость, получи которой зиждилось Швамбранское королевство равным образом которая лежала на основе нашей игры. В разница через книг, идеже благотворение торжествовало, а гневно попиралось лишь только на последних главах, во Швамбрании герои были вознаграждены, а негодяи уничтожены из самого начала. Швамбрания была страной сладчайшего благополучия равным образом пышного совершенства. Ее география знала только лишь плавные линии.

Симметрия — сие баланс линий, линейная справедливость. Швамбрания была страной высокой справедливости. Все блага, аж географические, были распределены симметрично. Налево — залив, вправо — залив. На западе — Драндзонск, бери востоке — Аргонск. У тебя — рубль, у меня — целковый. Справедливость.



История

Теперь, в качестве кого принято настоящему государству, Швамбрании потребно было приобрести историей. Полгода зрелище вместили во себя серия веков швамбранской эры.

Как сообщали книги равно учебники, деяния всех порядочных государств была полна всякими войнами. И Швамбрания без малейшего отлагательства принялась воевать. Но воевать, собственно, было безграмотный не без; кем. Тогда пришлось дно Большого Зуба усечь двумя полукругами. Около написали: «Забор». А во отсеках появились двушник вражеских государства: «Кальдония» — с слов «колдун» да «Каледония» — да «Бальвония», сложившаяся изо понятий «болван» да «Боливия». Между Бальвонией равно Кальдонией находилось гладкое место. Оно было с заранее обдуманным намерением отведено по-под сражения. На карте таково равно значилось: «Война».

Слово это, черное равно жирное, автор сих строк вскорости увидели на газетах…

В нашем представлении кампания происходила получай особой, очень утрамбованной равно значит выметенной, может статься плац-парада, площадке. Земля на этом месте никак не закруглялась. Место было ровное равным образом гладкое.

— Вся кампания покрыта тротуаром, — убеждал ваш покорнейший слуга брата.

— А Ра возьми войне есть? — интересовался Оська.

Для него выражение «Волга» обозначало всякую весь реку.

По бокам «войны» помещались «плены». Туда забирали завоеванных солдат. На карте сие также было зарисовано троекратной надписью: «Плен».

Войны во Швамбрании начинались так. Почтальон звонил не без; парадного входа дворца, во котором жил швамбранский император.

— Распишитесь, ваше императорское величество, — говорил почтальон. — Заказное.

— Откуда бы это? — удивлялся император, мусоля карандаш.

Почтальоном был Оська, царем — я.

— Почерк слыхать знакомый, — говорил почтальон. — Кажись, с Бальвонии, через ихнего царя.

— А изо Кальдонии безвыгодный получалось письма? — спрашивал император.

— Пишут, — непоколебимо отвечал почтальон, определённо копируя нашего покровского почтаря Небогу, (Тот вечно говорил «пишут», в отдельных случаях его спрашивали, снедать ли нам письма.)

— Царица! Дай шпильку! — кричал после император.

Вскрыв шпилькой конверт, негус Швамбрании читал:

«Дорогой глава самодержец Швамбрании!

Как ваш брат поживаете? Мы поживаем ничего, имя богу, былое у нас вышло сильное землетрясение, равным образом три вулкана извергнулись. Потом был пока что веский пожаротушение нет слов дворце равным образом сильное наводнение. А нате пирушка неделе получилась поход со Кальдонией. Но пишущий сии строки их разбили на-нет да всех посадили на Плен. Потому зачем бальвонцы целое аспидски храбрые да герои. А всегда швамбраны дураки, хулиганы, галахи равным образом вандалы. И автор сих строк хотим из вами воевать. Мы божьей милостью объявляем на газете вас манифест. Выходите бороться сверху Войну. Мы вы победим равно посадим во Плен. А коли ваша сестра далеко не выйдете получи и распишись Войну, ведь вас трусы, в качестве кого девчонки. И наша сестра в вам презираем. Вы дураки.

Передайте комплимент вашей гувернантка царице да молодому человеку наследнику.

На подлинном собственной ногой мои величества отпечатано каблуком Бальвонский Царь».

Прочтя письмо, царь сердился. Он снимал со стены саблю да звал точильщиков. Потом дьявол посылал бальвонскому обидчику «телеграмму не без; нарочным равным образом заплоченным обратом». В телеграмме было написано: «ИДУ НА ВЫ».

В учебнике русской истории подобные предупреждения посылал своим врагам неграмотный ведь Ярослав, безвыгодный так Святослав. «Иду нате вы» — телеграфировал значительный князенька каким-нибудь после этого печенегам либо половцам да мчался «отмстить неразумным хозарам». Но от таким нахалом, во вкусе бальвонский царь, далеко не стоило болтать сверху «вы», посему швамбранский король зачеркивал во сердцах «иду возьми вы» да писал: «иду бери ты». Потом приам приглашал бери посещение поставщика медицины двора его величества, лейб обер-доктора, равно начинал призываться.

— Ну-с, — говорил лейб-обер-доктор, — на правах пишущий сии строки живем? Что желудок? Э-э… стул, ведь лакомиться трон, был?.. Сколько раз? Дышите!

После сего агамемнон говорил кучеру:

— Но! Трогай от богом! Гони их на караван да во гриву!

И ехал сверху войну. Все кричали «ура» равно отдавали честь, а производительница махала с окошка чистым платком.

— Разумеется, изо всех войн Швамбрания выходила победительницей. Бальвония была завоевана равным образом присоединена ко Швамбрании. Не успели выгрести «плац-войну» равным образом провентилировать «плен», наравне держи Швамбранию полезла Кальдония. Она была как и покорена. В заборе крепости проделали калитку, равно швамбраны могли гулять во Кальдонию помимо билета кайфовый весь дни, в дополнение воскресенья.

На «том берегу» было отведено получай карте поприще в целях заграницы. Там жили дерзкие пилигвины — путешественники соответственно ледяным странам, кое-что среднее посреди пилигримами равным образом пингвинами. Швамбраны порядочно в один из дней встречались от пилигвинами получи и распишись плаце войны. Побеждали равным образом после этого всякий раз швамбраны. Однако я неграмотный присоединили пилигвинов для Швамбранской империи, по-иному нам без затей безвыгодный со кем бы из чего можно заключить воевать. Пилигвиния была оставлена ради «развития истории».



От Покровска по Драндзонска

В Швамбрании да мы со тобой обитали возьми главной улице города Драндзонска, во бриллиантовом доме, получи и распишись 0001-м этаже. В России наш брат жили во слободе Покровской (потом починок Покровск), получай Волге, напротив Саратова, получи и распишись Базарной площади, на первом этаже.

В открытые окна рвалась визгливая булга торговок. Пряная барахло базара громоздилась бери площади. Хрумкая резинка сотрясала торбы распряженных лошаденок… Возы благоговейно простирали для небу оглобли. Снедь, рухлядь, бакалея, зелень, галантерея, рукоделье, обжорка… Тонкокорые арбузы лежали на пирамидках, на правах ядра нате бастионах на картине «Севастопольская оборона».

Картина буква шла после домиком во синематографическом электротеатре «Эльдорадо». Кинематограф — век окружали козы. У афиш, расклеенных получай мучном клейстере, паслись целые стада.

От «Эльдорадо» давно нашей квартиры шла круглым счетом называемая Брешка, иначе Брехаловка. Вечерами сверху Брехаловке происходило гулянье. Вся Брешка — двушничек квартала. Гуляющие длительное время толкались тама равно назад, ото угла поперед угла, наравне волночки на ванне с борта прежде борта. Девчата не без; хуторов двигались посередине. Они плыли медленно, колыхаясь. Так плывут арбузные корки у волжских пристаней. Сплошной треск разгрызаемых каленых семечек стелился по-над толпой. Вся Брешка была черна через шелухи подсолнухов. Семечки называли у нас «покровский разговор».

Вдоль Брешки подле стояли ребята во резиновых ботах, напяленных держи сапоги. Парни с кандибобером согнутым мизинцем снимали не без; губ гирлянды налипшей скорлупы. Парни изощренно обращались для девчатам:

— Спозвольте причепиться. Як вы до имени кличут… Маруся чи Катя?

— А ну-ка далеко не замай… Який скорый! — отвечала неприступная. — Ну, буча тоби бис… чипляйся.

И всеобщий концерт всем телом толкалась до окнами грегочущая, лузгающая хуторская Брехаловка.

А пишущий сии строки сидели на темной гостиной в подоконнике. Мы глядели в полутемную улицу. Мимо плыла Брешка. А для подоконнике воздвигались невидимые дворцы, воздушные замки, распускались пальмы, неслышная стрельба сотрясала нас. Разрушительные снаряды нашего воображения рвали ночь. Мы расстреливали со своего подоконника Брешку. На подоконнике была Швамбрания.

Нас доставали гудки волжских пароходов. Они тянулись с далекой глубины ночи, лже- нити: одни тонюсенькие равно дрожащие, равно как шерстинка на электролампочке, часть толстые равным образом тугие, будто басовая нить во рояле. И в конце каждой нити висел в среднем на сыром надволжье пароход. Мы по памяти знали азбуку пароходных высказываний. Мы читали гудки, в качестве кого книгу. Вот бархатный, торжественный, там забирающий равным образом долго садящийся «подходный» клаксон парохода общества «Русь». Где-то выругал зазевавшуюся лодку афонический буксир, упряженный во тяжелую баржу. Вот банан кратких учтивых свистка: сие повстречались «Самолет» не без; «Кавказ-и-Меркурием». Мы ажно знаем, что-то «Самолет» так тому и быть вверх, на Нижний, а «Кавказ равным образом Меркурий» — вниз, на Астрахань, народ «Меркурий», соблюдая речной этикет, поздоровался первым.



Джек, Спутник Моряков

Вообще вселенная пользу кого нас — сие бухта, заставленная пароходами, дни — сплошная навигация, всякий с утра до ночи — рейс. Все швамбраны, само собою понятно, — мореходы да водники. У каждого вот дворе ошвартован родной пароход. И самым уважаемым гражданином Швамбрании признан Джек, Спутник Моряков.

Этот народный половина обязан своим происхождением маленькой книжке «Карманный кавалер моряков равно вокабулярий необходимых разговорных фраз». Книжку эту, засаленную предварительно прозрачности, наша сестра купили бери базаре после пятак, да всю афина ее вложили на рот новому герою — Джеку, Спутнику Моряков. Так наравне во книжке был, в дополнение краткой лоции равным образом навигации, словарь, ведь Джек стал настоящим полиглотом.

Он разговаривал по-немецки, по-английски, по-французски равно по-итальянски.

Я, изображая Джека, прямо-таки читал без перерыва азбуковник разговорных фраз. Получалось беда здорово.

— Гром, молния, смерч, тифон, — говорил Джек, Спутник Моряков. — Доннер, блитц, вассерхозе!.. Здравствуйте, сударий или — или сударыня, гоод морнинг, бонжур, говорите ли ваша сестра сверху других языках? Да, моя особа говорю по-немецки равным образом по-французски. Доброго утра, вечера. Прощайте, гутен морген, абенд, адье. Я прибыл в пароходе, нате корабле, пешком, для лошадях; хмарь мер, а пье, а шваль… Человек следовать бортом. Ун уомо ан маре. Как велика платеж следовать спасение? Вифиль ист дер бергелон?

Иногда Джек распутно завирался. Мне приходилось кому стыдно вслед за него.

— Лоцман посадил меня нате мель, — сердился Джек, Спутник Моряков, для сто третьей странице, хотя шелковица же, держи сто четвертой, признавался возьми всех языках:

— Я с открытыми глазами посадил баркас получи мель, воеже избавить делянка груза…

Наш покровский будень автор сих строк открываем подходным гудком покамест на постелях. Это я возвращаемся с ночной Швамбрании. Аннушка упорно присутствует подле утренней процедуре.

— Тихай! — командует Оська отгудев. — Бросай чалку!

Мы сбрасываем одеяла.

— Стой! Спускай трап! Мы спускаем ноги.

— Готово! Приехали! Слезай!

— С добрым утром!



У тихой пристани

Наш здание — также великоватый пароход. Дом бросил дрек на тихой гавани Покровской слободы. Папин лечебный состав — командирский мостик. Вход пассажирам второго класса, ведь принимать нам, запрещен. Гостиная — дебаты первого класса. В столовой — кают-компания. Терраса — открытая палуба. Комната Аннушки равным образом готовка — беспристрастный класс, трюм, машинное отделение. Вход пассажирам второго класса семо в свой черед запрещен. А жаль… Там натуральный дым.

Труба невыгодный «как будто», а настоящая. Топка гудит подлинным огнем. Аннушка, истопник да машинист, шурует кочергой да ухватами. Из рубки придирчиво звонят. Самовар дает утильный свисток. Самовар бежит, же Аннушка ловит его равным образом несет, плененного, на кают-компанию. Она слабит самоваришко получай вытянутых руках, маленечко возьми отлете. Так несут младенцев, когда-никогда они собираются непотребно возглавлять себя.

Нас требуют «наверх», равно я покидаем машинное отдел дома.

Мы шуба нехотя. Кухня — перворазрядный иллюминовщик нашего парохода. Как говорится, окно на мир. Туда всегда заходят люди, относительно которых нам однова невозвратимо сказано, который сие неподходящее знакомство. Неподходящим знакомством называются: старьевщики, точильщики, шарманщики, разносчики, черкесы-слесари, стекольщики, почтальоны, пожарные, нищие, трубочисты, дворники, соседские кухарки, угольщики, цыганки-гадалки, ломовые извозчики, бондари, кучера, дровоколы… Все сие пассажиры третьего класса. Вероятно, они самые лучшие, самые интересные людишки на мире. Но нас уверяют, что-то вкруг них беспричинно равно реют, таково да кишат всякие микробы равным образом зловредные бациллы.

Оська в одно красота время спросил ажно нищего золотаря, помойных дел мастера Левонтия Абрамкина; — А правда, говорят, получи вы киша-кишмят… нет… кимшат, ну, ведь снедать лазают скарлатинки?

— Ну, — обиделся Левонтий, — какие с годами скарлатинки?.. Это для ми несложно так, обыкновенные воши… А скарлатины — экий животной равно пропал вовсе… Скарланпендря есть, эдак в таком случае засекомая, чаятельно змеи. В кишках существует.

— А у вас, значит, — обрадовался Оська, — скарлапендра во кишках кишмит? Да?

Абрамкин обиделся окончательно, нахлобучил шапку да негодующе захлопнул после внешне дверь.

Очень поучительное полоса каста кухня. В Швамбрании у нас приам самовластно сидит во кухне да во всем другим позволяет. В Покровске хуй рождеством, например, приходят семо колядовать ребята. Они поют:

Малания ходыла, Васыльку просыла:

— Васылько, батько мий…

На Новый годок является «проздравить» самовольно городовой. Он стукает каблуками да говорит:

— Честь имею…

Ему выносят в тарелочка рюмку водки равным образом убеленный сединами рубль. Городовой беретик целковый, благодарствует да пьет из-за наше здоровье. Мы смотрим ему на рот. Крякнув, полицейский замирает, предаваясь внутреннему созерцанию, словно бы прислушиваясь, во вкусе вливается зелье во его держиморда желудок. Затем возлюбленный паки щелкает каблуками равным образом прикладывает руку для козырьку.

— Зачем сие он? — вполголоса интересуется Оська.

— Это дьявол отдает нам честь, — поясняю я. — Помнишь, при случае возлюбленный вошел сначала, некто сказал: «Имею честь»? А в настоящий момент возлюбленный ее отдает нам.

— За рубль? — спрашивает Оська. Городовой смущен.

— Вы что-нибудь тута торчите, архаровцы? — раздается певец отца.

— Папа, — кричит Оська, — а нам здесь жандармский целомудрие отдал после рубль!

— Переплатили, переплатили! — хохочет отец. — Полицейская чистота да пятака отнюдь не стоит… Ну, живо, иди с кухни!.. Как сие у вы там? Левое назад, правое вперед…



Домашний кэп

Отец — большого роста пышно-курчавый блондин. Это немыслимо дееспособный человек. Он далеко не знает, что-то такое усталость. Зато, наработавшись, симпатия может пить целенький самовар. Движется дьявол амором равно говорит громко. Когда папа, рассердившись, кричит идентичный однажды в бестолковых пациентов-хуторян, ведь автор сих строк всякий раз боимся, по образу бы больные невыгодный умерли со страху. Мы бы получи и распишись их месте кровь из носу умерли.

Но, выключая того, гора ужас был в откате человек. И иногда так: придет для нему больной, у которого «в грудях як огнем пече», а сквозь небольшую толику минут забудет оборона лоно равно хватается после живот: заболел с смеха… А рано или поздно батя начинает падать со смеха сам, ведь усатый друг стремглав бросается подина сервант да во аквариуме изволь зыбь. К ужасу Аннушки, спирт выносит маму ко обеду получи руках. Он ставит ее получай настил равным образом говорит: «Вот барынька приехала».

Много веселых слов знает отец.

— Жри так точно рожу пачкай, — говорит симпатия нам после обедом. — Эй вы, братья-разбойники, кальдонцы, бальвонцы, подберите нюня! — И ущемляет наши носы в обществе указательным да средним пальцами.

И сие у него собезьянничал швамбранский владыка манеру балакать кучеру: «Дуй их во шлейф равным образом на гриву».

Иногда, неуклонно отстаивая новую койку про общественной больницы, дьявол выступает получай волостных сходках. А конференция — богатеи-хуторяне — сыто бубнит: «Нэ треба…» Потом во газете «Саратовский вестник» непременно описывается, наравне пан руководитель призывал господина доктора ко порядку, а владелец педиатр требовал занесения на запись слов господина Гутника, а властелин Гутник сверху это…

Отец наслышан со всей слободой. Нарядные свадебные кортежи почитай всякий раз считают долгом зависнуть пизда нашими окнами. Цветистая пертурбация окружает в таком разе отечественный дом. Брешка засеяна конфетами: их швыряют пригоршнями со саней во толпу. Сотни бубенцов брякают нате перевитых лентами хомутах. На передних санях рявкает промеж ковров оркестр. И пляшут, пляшут напрямик на широких санях, из лентами равно бумажными цветами на руках багровые визжащие свахи.

А единаче вспоминали об отце равно такое.

В слободе вовремя резво хулиганили. «Фулиганы», вроде называли их покровчане, были пожилыми семейными людьми… От хулиганов сих во слободе малограмотный было житья. Полиция бездействовала.

Жители решили делать сами. Был составлен перечень самых матерых разбойников. По этому списку адресов сборище шла изо улицы на улицу. Толпа шла равно убивала…

Было сие худо слышит ночью.

Водан с главарей хулиганской банды скрылся у папы на больнице. Он поистине был всерьез болен. Он умолял избавить его. Он валялся на ногах у папы.

— Бьют вы следовать дело. Только ваше счастье, почто ваша сестра заболели вовремя. В данную один момент вас интересах меня вовремя лишь пациент, больной. И пуще пишущий эти строки сносно видеть невыгодный хочу. Вставайте от пола, ложитесь бери койку.

Распаленная скопище осадила больницу. Она ярилась равным образом гудела у закрытых ворот. Отец вышел из-за ограду ко толпе.

— Чего надо? Не пущу, — сказал отец, — поворачивайте-ка оглобли! Вы ми уже туточки заразы нанесете на родильный. Дезинфицируй потом…

— Ты, доктор, только лишь бы Балбаша получай грабки выдал… Под расписку. Мы б его… вылечили…

— У больного Балбашенко, — неукоснительно равно розно ответил папа, — высокая температура. Я никак не могу его выписать. И никаких разговоров! И отнюдь не шумите. А в таком случае больные пугаются — сие им вредно.

Толпа вполголоса подвинулась ближе. Но после этого с нее вышел белоголовый лямочник да сказал так:

— Доктор, ребята, чисто излагает. Им ихняя круг малограмотный позволяет. Пошли, ребята. А токмо наша сестра Балбаша равным образом впоследствии закончим. Извиняйте вслед беспокойство.

Балбаша «закончили» сквозь три месяца.



Земля Ханонская

Папа ахти вспыльчив. В сердцах спирт оглушителен. Нам в этом случае влетает «под во-первых число» да почти двадцатое. Нам всыпается равно во каскад равно на гриву, нас распекают вот всю ивановскую, нам прописывают ижицу… Тогда возьми сцену выступает мама.

Мама у нас служит модератором (глушителем) на чрезмерно бравурных папиных разговорах. Папа начинает греметь тише.

Мама — пианистка, англичанка музыки. Целые век у нас по части дому разбегаются «расходящие гаммы», скачут, пиликают экзерсисы — упражнения. Унылый звук насморочной ученицы сонно отсчитывает:

— Раз-ын, два-ын, три-ын… Раз-ын, два-ын…

И матерь поет сверху объяснение бессмертного «Ханона»:

— Первый, пятый, незаинтересованный палец, заново первоначальный да четвертый. Тише руку, невыгодный качайте. Пятый, первый…

И однако наше малолетство было полагается по штату в эту музыку. У меня предварительно этих пор весь мемуары поются для довод «Ханона». Только дни, утонувшие на липкой микстуре жара, полоса нашего дифтерита, кори, скарлатины, крупа, вспоминаются вне аккомпанемента. Мама самоё выхаживала нас.

Мама близорука. Она скотски наклоняется ко пюпитру, равным образом ко концу дня на глазах у нее рябит ото черненьких вибрионов, которые называются нотами.

На папином столе на кабинете кушать бумагодержатель — тонкая, длинная дамская ручка изо бронзы зажимает рецепты, почтовые квитанции, счета. Вот у матери безошибочно такие руки. Изнеженной барышней возлюбленная героически покинула великий починок равным образом уехала со папой на «земство», во деревню, для далекой равно глуховатый Вятке. Там ей уготовлено было высидеть несть бессонных ночей у черного, разузоренного стужей окна. Из окна дуло. Ночник жалобно моргал. За окном была страшная морозная зга равно метель. И в круглых цифрах на этой студеной, воющей тьме плутал папа, скача нате розвальнях во далекое — километров ради двадцать — село. Сбоку мерцали огоньки, однако в таком случае были безвыгодный дома, а волки. Замирал тридевятый металлофон — передовик метельных ночей. Папа ехал получай колокол. Из сугробов вылезало черное село. При зыбком свете лучины, на овчинной духоте, батюшка делал неотложную операцию. Потом спирт ехал обратно, вымыв руки.



Гудок разбудил Швамбранию

Зимами до Покровску равно как ходит пурга. Степь снегами равным образом вихрями вторгается на слободу. Всю Никс позднее покровские церкви мерно звонят. Колокол указывает посторонись заблудившимся во степи. Он беретка путника вслед за пельмень равным образом выводит получи дорогу. Но у нас постоянно дома. У нас тепло. За окнами крутится вьюжное веретенце равным образом сучит тонкую нить, завывая на трубе. Это свистит отечественный дом-пароход, укрывшийся с вьюги да всех невзгод во тихой гавани.

У нас обычные гости: податной сюрвейер Терпаньян, микроскопический зубчатый медик Пуфлер. Оська лишь который соответственно ошибке да ко всеобщему смущению назвал его «зубным порошком». Папа засел после чатуранга вместе с податным, а мамулечка играет в рояле менуэт Падеревского. Аннушка вносит самовар. Самовар фыркает возьми Аннушку: «Фррря…» — равным образом посвистывает: «Фефела…» Веселый податной, равно как всегда, пугает Аннушку. В сотый однова возлюбленный изображает, якобы хочет содеять Аннушке «бочки». При этом податной издает какой-то особенный, особый нормальный резкий звук:

— Кркльххх…

Аннушка во сотый раз в год по обещанию пугается, визжит, а податной хохочет да спрашивает:

— Видал миндал?

Папа смотрит возьми час равно говорит:

— Ну, архаровцы, луг дрыхать! Мы вы безвыгодный задерживаем.

Мы чинно говорим «покойной ночи» равно форвард отправляться во ночную Швамбранию.

Концы отданы, в таком случае питаться ласты сняты. В детской раздаются отходные свистки. Подается команда:

— Левое вперед! Ш-ш-ш-ш-ш… У… у!.. Средний ход! Вперед впредь до полного!.. Полный!

Теперь да мы не без; тобой ещё швамбраны. Нам надоели тихие пристани, экзерсисы, звонки пациентов равно кухонное отчуждение. Мы плывем получи и распишись вторую родину. Берега Большого Зуба уж встают вслед тем местом, идеже планета закругляется. В ракушечном гроте томится королева, держательница тайны. Дворцы Драндзонска ждут нас.

Прибытие. Я стою получи и распишись капитанском мостике равным образом нажимаю домкрат свистка. Вырастает гудок.

Длинный подходный гудок. Я открываю глаза. Покровск. Детская. Гудок. В окошечко бьется зловещий гудок. Вся камера завалена тяжелым, огромным гудком. Гудок ходит в соответствии с дому, шаркая туфлями.

Гудит.

И если на то пошло на доме оживают звонки. Звонят со парадного. Звонят изо кабинета сверху кухню. Звонит телефон.

Слышен папа.

— Ах, мерзавцы! — разносится в области дому. — Что они? Не предвидели? Ну ладно. Есть носилки? Я еще готов. Лошадь выслана? Сейчас буду. В больнице знают.

Гудит, гудит чья-то большая беда.

Мама прибежала на детскую равно рассказывает.

На костемольном заводе катастрофа, ведь снедать несчастье: рухнула высокая стена сушилки. Хозяин велел вложить бери нее чрезмерно бессчётно костей для того сушки, а симпатия была старая. Хозяина предупреждали. Стена далеко не выдержала, упала. Пятьдесят рабочих почти ней осталось. Папа из другими докторами уехал защищать раненых.

Да… Вот как… Вот как.. Вот какие багаж происходят, оказывается…

Нет, у нас во Швамбрании сего бы никогда в жизни безвыгодный могло быть. Никогда!



Критика таблица равным образом собственной биографии

Вместе со стеной костемольного завода рухнула да наша решительность во благополучии могущественного племени взрослых. В их мире обнаружились дальше равным образом сям изрядные мерзости. Мы подвергли шар земной жестокой критике. Мы установили, что:

Несправедливость.

0. Жизнью заправляют неграмотный по сию пору взрослые, а всего те, кто именно носит форменные фуражки, хорошие шубы равно чистые воротнички. Остальные, а их больше, называются «неподходящим знакомством».

0. Хозяин костемольного, убивший равно искалечивший полсотни людей, неграмотный подходящих пользу кого знакомства, остался ненаказанным. Швамбраны вовеки бы малограмотный приняли для себя такого.

0. Мы не без; Оськой ни плошки безграмотный делаем (только учимся), а Клавдюшка, Аннушкина племянница, моет полы да посуду у соседей, а солод ест лишь на воскресенье. И симпатия совершенно безземельная; у нее недостает несчастный Швамбрании…

Мы заканчиваем нашу полиптик мирового неблагосостояния тем, сколько охватываем ее сбочку великоватый фигурной скобкой. Скобка похожа в летящую чайку. У носика чайки встает кебаб равным образом требовательное слово: Несправедливость.



Езда «в народ»

Позже автор занесли во инвентарь несправедливостей равно наше воспитание. Сейчас мы понимаю, что-то не позволяется особенно проклинать наших родителей. Они были всего люд своего времени, и, контия конечно, капли невыгодный худшие. Подлый порядок праздник жизни уродовал нас в такой мере же, в качестве кого наших родителей. Но забавно: наши черепа считали, почто они далеко не чужды хоть демократизма во вопросах воспитания. Например, содеянную нами лужу у аквариума я должны были вытирать сами. Звать про сего Аннушку запрещалось. Папа не без; гордостью распространялся об этом у знакомых. Затем во целях воспитания на нас демократических чувств папашка предпринимал поездки от нами без участия кучера. Нанималась повозка от лошадью. Мы ехали «в народ». Правил самостоятельно папа, облаченный на чесучовую рубаху. Папа со вкусом произносил: «тпрру», «но», «эй». Но ежели нате узкой дороге впереди показывалась какая-нибудь почтенная дама, возникало затруднение. Папа растерянно просил нас:

— Ну-ка, спойте, ребята, что-нибудь… лишь громче, чтоб возлюбленная обернулась. Не могу же, на самом деле, автор ей крикнуть: «Эй, берегись!» Тем побольше это, кажется, знакомая…

Мы пели. Когда сие отнюдь не помогало равно тетка отнюдь не сворачивала от дороги, батюшка посылал меня. Я слезал вместе с таратайки, подходил для даме равно куртуазно говорил:

— Тетя, мадам… понтифекс просит вы сколько-нибудь подвинуться. А ведь оставить в стороне нельзя, да автор вы заглушить можем нечаянно.

Дамы неизвестно почему нормально обижались, а в сторону давали.

Кончилась буква гарцевание «в народ» тем, почто папаша единою опрокинул нас всех во канаву. С тех пор поездки прекратились.



Мир животных

Чтобы насадить на нас бескорыстная ко «малым сим» равным образом облагородить наши души, приобретались разные представители решетка животных. Кроме кошек равно собак, были рыбы. Рыбы жили во аквариуме. Однажды заметили, что такое? маленькие золотые рыбки стали умирать одна после другой. Оказалось, который Оська выуживал их, клал во спичечные коробки равно зарывал во песок. Ему адски нравился скорбный церемониал. Во дворе обнаружили все место вечного упокоения рыб.

Потом произошла беда от кошкой. Кошка до чрезвычайности исполосовала Оськины руки. Дело на том, в чем дело? Оська папиной зубовой щеткой почистил кошке зубы…

Совсем грустная летопись вышла не без; козленком. Это живое инициатива постигла полная неудача. Козленка папаша купил с умыслом ради нас. Козленок был маленький, черный, крутолобый, незначительно завитой. Он походил для воротник, убежавший со папиной шубы.

Папа принес его во гостиную. Тонкие ножки козленка разъезжались для линолеуме.

— Вот, — сказал папа, — сие вам. Смотрите ухаживайте следовать ним хорошенько.

Козленок во отказ получи и распишись сие сказал «бе-е-е» равно в тот же миг посыпал «кедровых орешков» получай ковер. Потом некто объел шпалеры на кабинете равным образом намочил возьми кресле. Папа, ко счастью, спал на ведь времена за обеда да ни плошки сего неграмотный видел. Мы крошечку повозились от веселым козленком. Вскоре симпатия надоел нам, да автор забыли относительно своем курчавом товарище. Козленок неизвестно куда исчез. Через момент во незначимый гостиной внезапно зычно загремели аккорды пианино. Это нашедшийся козленок прыгнул не без; разбегу получи клавиши. Папа ото сего проснулся да заторопился во больницу в сумеречный обход. Не зажигая света, спирт натянул на темноте одежда и, зевая, вышел во столовую. Мы со испугу единовременно сели что другой получай единовластно стул. Мама всплеснула руками. Папа взглянул ниже да обмер… Одна с штанин доходила ему только перед колен. Изжеванные, мокрые, измусоленные лохмотья висели получай ноге… Вот пупок развяжется исчезал козленок!

В оный а вечор его отвезли назад ко хозяину.



Вокруг нас

Отец равно матушка работали от утра накануне вечера, а наш брат росли, положа руку держи сердце, блистательными бездельниками. Нам было оборудовано классическое «золотое детство» — со идеалами, вычитанными изо книжек «Золотой библиотеки». У нас была специальная гимнастическая комната, игрушечные поезда, автомобили равным образом пароходы… Нас обучали языкам, музыке равным образом рисованию. Мы знали хорошо сказки братьев Гримм, греческие мифы, русские былины. Но пользу кого меня однако сие померкло, когда-никогда моя персона прочел некую книжку, называвшуюся, кажется, «Вокруг нас». В ней попросту рассказывалось что до том, наравне пекут хлеб, делают уксус, изготовляют кирпич, льют сталь, дубят кожу. Книжка каста раскрыла ми мудреный равно не оторвешься подсолнечная вещей да людей, их производящих. Соль получи и распишись столе прошла чрез градирню, чугунок со щами — путем доменную печь. Ботинки, блюдечки, ножницы, подоконники, паровозы, вероятно — по сию пору это, на правах оказалось, было изобретено, добыто, сработано огромным умелым трудом людей. Рассказ об овчине был никак не не так интересен, нежели домысел что касается золотом руне. Мне невыносимо захотелось самому делать нужные вещи. Но старые книги равным образом учителя, пылко повествуя относительно коронованных героях, нуль невыгодный сообщали что касается людях, делающих вещи. И изо нас растили или — или белоручек, беспомощных да никчемных, либо надменную касту чистоплюев — людей «чистого умственного труда». Правда, временем нам дарили кубики равно кирпичики равно предлагали порождать художественные подобия машин. Энергия искала выхода. Мы выкорчевывали пружины диванов, изучая истинное здание вещей, равным образом получали оглушительные нагоняи.

Мы ажно завидовали некоему Фектистке, рябому ученику жестянщика. Фектистка презирал нас следовать наши короткие штаны. Правда, дьявол был неграмотен, зато делал настоящие ведра, реальные совки, подлинные кружки, несомненные уходим равно лоханки. Но как-то, купаясь, Фектистка показал нам бери своем золотушном теле радикально реальные синяки, подлинные кровоподтеки — несомненные пахта суровых наставлений хозяина. Жестянщик бил Фектистку. Он заставлял мальчика сидеть гладкий день, кормил его всякой бросовой мерзостью и, дубася за плохой Фектисткиной спине, вбивал на него кулаками скобяную премудрость…



Умственность равным образом мастерство

Мы перестали лавры отнюдь не дают спать Фектистке. Мучительные догадки влезли на наши головы.

Люди умственного труда подчинялись вещам да нуль безвыгодный могли из ними поделать. А люди-мастера самочки никак не имели вещей.

Когда во нашей квартире засорялась уборная, стопор буфета ущемлял кнопка иначе говоря приходится было перекантовать пианино, Аннушку посылали вниз, на полуподвал, идеже жил эксплуатационный железнодорожного депо, просить, чтоб «кто-нибудь» пришел. «Кто-нибудь» приходил, равно шмотки смирялись накануне ним: пианола отступало на нужном направлении, дренаж прокашливалась равно замочек отпускал разъяснение нате волю.

Мама говорила: «Золотые руки» — равным образом пересчитывала во буфете серебряные ложки.

Если но нижним жильцам требовалось ткнуть брательнику во деревню, они обращались для «их милости» наверх. И, глядя, в качестве кого подина диктовку строчатся «во первых строках» поклоны бесчисленным родственникам, умилялись вслух:

— Вот она, умственность. А так сколько наше рукомесло? Чистый потемки минус понятия.

А во душе этажи тихонько презирали корешок друга.

— Подумаешь, искусство, — говорил задетый папа: — раковину во уборной починил… Ты вишь ми сделай операцию аурикулярный раковины! Или, скажем, трепанацию черепа.

А внизу думали:

«Ты вишь полазил бы для карачках лещадь паровозом, а так велика ход — перышком чиркать!» Между нашим равным образом полуподвальным этажами поддерживались такие но отношения, какие были на известной сказке у слепого пешехода равно его приятеля — зрячего, однако безногого. Взаимная тягостная несамостоятельность скрепляла их сомнительную дружбу. Слепой носил сверху себя товарища. Безногий, сидя для шее приятеля, обозревал окрестности, устанавливал стоимость да командовал. Однако постоянно а человеки изо группы «неподходящее знакомство» самочки умели выделывать вещи. Может быть, они могли бы порекомендовать да нас, но… с нас готовили «людей чистого умственного труда», равным образом нам оставалось отдирать изо бесплатных приложений для журналам безжизненные модели вещей, картонные корабли, бумажные заводы, утешаясь, ась? получи материке Большого Зуба всегда жители, ото мала поперед велика, никак не всего только читают на память сказки, только равным образом самочки могут хоть бы перемешивать их…



Бог равным образом Оська

Оська был удивительным путаником. Он безо времени научился произносить равным образом четырех планирование запоминал всегда что-то угодно, с вывесок перед медицинской энциклопедии. Все прочитанное дьявол запоминал, однако через сего на голове его царил кавардак: непонятные да новые сотрясение воздуха чертовски перекувыркивались. Когда Оська говорил, целое покатывались со смеху. Он путал яйца из пирамидами. Вместо «летописцы» симпатия говорил «пистолетцы». Под выражением «сиволапый мужик» спирт разумел велосипедиста равным образом говорил безвыгодный сиволапый, а «велосипый мужчина». Однажды, прося маму намазать ему бутерброд, некто сказал:

— Мама, намажь ми брамапутер…

— Боже мой, — сказала мама, — сие какой-то вундеркинд!

Через с утра до ночи Оська сказал:

— Мама! А во конторе как и убирать вундеркинд: нате нем стукают равно печатают.

Он перепутал «вундеркинд» равным образом «ундервуд». Но у него были равным образом близкие верные убеждения равным образом взгляды. Как-то родимая прочла ему замечательный менторский история в рассуждении юноше, каковой поленился нагнуться следовать подковой равным образом обязан был позже отбирать со дороги сливы, нарочито роняемые отцом.

— Понял, на нежели тогда дело? — спросила мама.

— Понял, — сказал Оська. — Это оборона то, ась? запрещается с пыли ягоды немытые есть…

Всех людей Оська считал своими старыми знакомыми. Он вступал во сплетня со всеми бери улице, сокрушая собеседников самыми непостижимыми вопросами.

Однажды ваш покорный слуга оставил его одного делать ход на Народном саду. Оська неумышленно забросил пенка на клумбу. Он попробовал разжиться мячик, помял дары флоры и, увидя дощечку «Траву никак не мять», испугался.

Тогда некто решил стать ко посторонней помощи.

В глубине аллеи, задом для Оське, сидела высокая черная дама. Из-под соломенной шляпы ниспадали получи и распишись плечища длинные кудри.

— Мой медицинбол упрыгнул, идеже «Цветы безвыгодный рвать», — сказал Оська во спину даме.

Дама обернулась, равно Оська не без; ужасом заметил, что такое? у нее была густая борода. И Оська забыл ради мяч.

— Тетя! — спросил он. — Тетя, а дьявол для вам борода?

— Да ужели моя особа тетя? — ласковым баском сказала дама. — Да моя особа ж священник.

— Освещенник? — осмотрительно сказал Оська. — А годе зачем? — И спирт представил себе, что неудобно, нужно быть, во такого склада длинной юбке влезать нате фонари, воеже бросать улицы.

— Сие безвыгодный юбка, — отвечал поп, — а сутана зовется. Облачен в согласии сану. Батюшка я, понял?

— Сейчас, — сказал Оська, вспоминая что-то. — Вы батюшка, а убирать до этих пор матушка. В граммофоне поглощать такая музыка. Батюшки-матушки…

— Ох ты, забавник! — засмеялся поп. — Некрещеный, зачем ли? Отец-то твой кто? Папа?.. Ах, доктор… Так, так… Понятно… Про бога-то знаешь?

— Знаю, — отвечал Оська. — Бог — сие возьми кухне у Аннушки висит… на углу. распятый Воскрес его фамилия…

— Бог везде, — придирчиво да дидактически сказал священник, — дома, да на поле, равным образом во саду — везде. Вот наш брат не откладывая из тобой толкуем, а господи Заступник нас слышит…

Он беспрерывно вместе с нами.

Оська посмотрел кругом, хотя бога никак не увидел. Оська решил, аюшки? иерей играет вместе с ним во какую-то новую игру.

— А Всевышний поистине сиречь как бы будто? — спросил он.

— Ну поразмысли ты, — сказал поп. — Ну кто именно сие до этого времени сделал? — спросил он, указывая получай цветы.

— Честное слово, правда, сие безвыгодный я! Так было, — испугался Оська, думая, аюшки? попик заметил помятые цветы.

— Бог по сию пору сие создал, — продолжал священник.

А Оська подумал: «Ладно, пускай думает, ась? бог, — ми лучше».

— И тебя самого Царь славы произвел, — говорил поп.

— Неправда! — сказал Оська. — Меня мама!

— А маму кто?

— Ее мама, бабушка!

— А самую первую маму?

— Сама вышла, — сказал Оська, из которым да мы вместе с тобой ранее читали «Первую естественную историю», — помаленечку изо обезьянки.

— Уф! — сказал вспотевший поп. — Безобразие, беззаконное воспитание, стихийность младенчества!

И некто ушел, пыля рясой. Оська поподробнее передал ми цельный близкий рассмотрение вместе с попом.

— Такой опереточный весь! — вспоминал Оська. — Сам на юбке, а борода!

Семья у нас была только что-нибудь не безбожная. Папа говорил, в чем дело? Отец Небесный маловероятно ли есть, а мамашенька говорила, сколько Царь славы — сие природа, так может наказать. Бог возник во время оно изо ночных причитаний няньки, следом некто вошел во квартиру при помощи неплотно закрытую проем с кухни. Бог во нашем представлении состоял с лампадки, благовеста равным образом аппетитного святого духа, что шел через свежих куличей. А часом симпатия представлял какую-то далекую да сердитую силу, которая гремела бери небе равно следила из-за тем, запрещено не в таком случае — не то малограмотный запрещено выражать язычина маме. В книге «Моя первая священная история» была картинка: Князь мира сидел возьми дыме равно сотворял сполна шар земной для первой странице. Но первая но фолиант объединение естествознанию развеяла дым. Богу в большинстве случаев неграмотный бери нежели было сидеть.



Небесная Швамбрания

Оставалось сызнова какое-то королевство небесное. Когда приходили нищие равным образом Аннушка говорила им «не взыщите», возлюбленная утешала их да себя, в чем дело? весь нищие, безвыездно бедняки и, очевидно, всё-таки человек невыгодный подходящего пользу кого нас рычаги попадут по прошествии погребение во правление небесное равно будут тама канителить на райском палисаднике.

Однажды наша сестра из Оськой решили, что-то сделано попали на подобное королевство небесное. Соседская прислуга Мариша выходила замуж. Она венчалась во Троицкой церкви. Аннушка взяла нас не без; собой.

В церкви было красиво, в духе на Швамбрании. Пахло кончено хорошо. Кругом были нарисованы ангелы равно различные старики. Они были обложены взбитыми облаками. Хотя в улице был день, горело бессчётно свечей. А нищих, нищих было на правах во настоящем царстве небесном. И однако крестились.

Потом вышел лучший родимый равно стал изображать, будто бы спирт бог. Он был, что позже рассказывал во всем Оська, на великий милый распашонке, а помощью голову гуфа длинную слюнявку, равно как всю золотую. Он стал прежде тумбочкой, похожей для ночной столик. Перед тумбочкой постелили простыню. Мариша, все во цветах, как бы принцесса, встала во пару со своим женихом, равно они форвард замышлять равным образом сговариваться, вроде автор сих строк вечно до тем, в духе распределиться получи и распишись партии для того лапты. Они непосредственно ногами стали нате простыню. Мы безвыгодный слышали, об нежели они говорили со священником, так Оська уверял, который они загадали равным образом спрашивали у него: «Сундук денег не так — не то монета берег?» А затем лже- бы городок сказал: «Агу», а Мариша говорит: «Не могу». Поп жениху: «Засмейся», а жених: «Не хочу». И Мариша чуток поплакала.

— Вот дура! — сказал Оська. — Чего ревет? Ведь сие но как бы будто.

После сего они стали резаться во колечки, а рано или поздно кончили, пресвитер велел намертво удерживаться следовать руки. Мы думали, что такое? они будут представлять во разрывушки, да священнослужитель стал учить их хороводом вкруг тумбочки. Хор пел непонятно, хотя нам показалось:

«Кого любишь, поцелуй. Ой-ли-луя, поцелуй».

Мариша выбрала своего жениха, равным образом они поцеловались…

После посещения церкви да мы не без; тобой решили, что-то сфера небесное — сие такая Швамбрания, которую большие выдумали пользу кого бедных.

А во нашей Швамбрании автор этих строк ввел в целях пышности, а хлеще смеха в угоду служитель алтаря (Оська вначале путал духовное общество от духовым оркестром). Главным швамбранским попом был предок Гематоген. Это напоминало патриарха Гермогена. Кроме того, гематогеном называлась липкая, приторная микстура, которой нас пичкали. Католических прелатов звали «ваше преподобие». Мы величали Гематогена «ваше неправдоподобие»…



Покровская Золушка

Сказки оканчивались благополучно. Судомойки становились принцессами, спящие красавицы просыпались, ведьмы гибли, мнимые сироты обретали родителей… На последней странице играли свадьбу, для которой лесть равно саки согласно усам текли, же на хлебало далеко не попадали.

В Швамбрании, во стране долею сказочной, всегда положение красил да венчал благоуспешный финал. И ты да я пришли ко выводу, что-то гоминидэ бы жили намного веселее равно счастливее, разве бы, живя сходно нам, играли на сказку.

Но оказалось, что такое? сказки славно кончаются всего-навсего во книжках. В действительности а хоть сказание приобретала тяжёлый конец. И на конце правдивой сказки, на которую попробовали дать окружавшие нас люди, маячили невыгодный медовые усы, а усы городового.

Итак, который отнюдь не знает сказки что до бедной домашней работнице до прозванию Золушка-Сандрильона, насчёт ее злобный мачехе-эксплуататорше? Кто далеко не слыхал насчёт голубях, выбравших изо горшка от золой всю гречиху, по отношению доброй фее, доставшей Золушке контрамарку получи и распишись бал, равно что касается туфельке, потерянной в дворце?

Но навряд ли кто именно знает, что-нибудь поверье касательно Золушке записана во старом штрафном кондуитном журнале Покровской крепкий гимназии.

Надзиратель Покровской гимназии Цап-Царапыч изложил получи и распишись страницах кондуитного журнала новоизобретённый разновидность этой истории. Но Цап-Царапыч был краток да сердит. Поэтому ми придется самому загнать О покровской Сандрильоне.

Звали ее Марфушей, была симпатия горничной, пока что служила у нас равным образом собирала почтовые марки.



Клейменые орлы

Марки приходили изо далеких городов да стран. Под ними, во конвертах, были вложены во строчки поклоны, извещения, просьбы, благодарности, новейшие лекарства через запоров, малокровия да других болезней. Отцу заграничные фирмы слали рекламные проспекты патентованных снадобий.

Но Марфушу невыгодный интересовало тема конвертов.

Вскрытые да опустошенные конверты симпатия выкидывала, перед отпарив вместе с них надо самоваром марки. В кованом сундуке около Марфушиной кроватью хранились рассортированные по части папиросным коробочкам сотни марок.

Конверты в кухню доставляли наш брат вместе с братишкой.

На основе филателии окрепла наша согласие от Марфушей.

Мы были посвящены изумительный однако ее тайны.

Мы знали, сколько форейтор с папиной больницы — Марфушина симпатия, а сиделец с аптекарского магазина — зазнавала да нетрудно дрянь, поелику в чем дело? спирт дразнит Марфушу Метламорфозой…

Узнали наша сестра пока что также, зачем разве личность чихнет, ему надлежит без дальних разговоров а сказать: «Ахчхи, серничек на нос, чета колес, истечение оси, чтоб чесало во носе; чиханье в ветер, требуха бери мешки, жилки нате струнку, ливер для хомут»… Все… уф!

Вечерами Марфуша открывала сундук, позволяя нам наглядеться не мог ее сокровищами.

Здесь были целые комплекты Петров Великих да других монархов. Цари Александры были собраны объединение номерам: I, II да III. На императорских носах стояли штемпелеванные даты. Клейменые орлы ерошили перья во красных, зеленых, синих четырехугольниках вместе с зазубренными краями. Невиданные львы сидели ради решеткой штемпеля.

Мы, благоговея, созерцали эту пеструю коллекцию, а Марфуша, внимательно вороша царей равно орлов, мечтала вслух:

— Как вишь перед двух тыщ насобираю, продам. А нате их костюм сошью туалетное. Спереди обставочка, получи и распишись заде бантик равно на суше и на море вуалетка не без; мушкои. Поглядю тогда, кто такой меня Метламорфозой обзовет… Поглядю…



Газообразное правительство

Митьку Ламберга исключили изо 0-й Саратовской гимназии вслед за дерзостный рецензия что касается законе божьем. Он поступил на Покровскую гимназию равным образом поселился у нас. Митя называл себя «жертвой реакции» равным образом священным долгом своим считал уделывать всякие гадости начальствующим лицам. Он говорил:

— Я мстю, так есть, ваш покорнейший слуга хотел сказать, мщу, начальству закачаешься всех его видах: на жидком, твердом равным образом газообразном.

Начальство во жидком, каплющем состоянии представлялось Мите на виде родителей. Твердым начальством приходилось признать директора гимназии равно учителей. Под газообразным, всепроникающим начальством подразумевались правительство, будочник равным образом общегосударственный начальник. На земского начальника гимназисты точили хлебогрызка в соответствии с своим соображениям. При этом старшеклассники упоминали имена гимназисток Зои Швыдченко равно Эммы Угер. Когда кончались уроки, дровни земского нередко поджидали для углу Зою равно Эмму. На городском катке газообразная субъект толстого земского начальника издревле плыла от одной с девочек. Гимназисты хмурели равно бросали во земского снежками за забора. На заборе был нарисован большущий чернявый котенок равным образом написано «Коток».



Святки

На святки для нам приехал гостевать выше- двоюродный кровник Витя, юный художник. Виталий был без отдыха весел, изобретателен да носат…

— Оне симпатичные, — сказала относительно нем Марфуша, — токмо олигодон искры изо глаз посыпались носом здоровы.

На святках на Коммерческом собрании устраивался большущий бал в целях избранного общества. Знакомые дамы готовили костюмы. Нам также прислали пригласительные билеты. И тогда Мите пришла на голову блестящая задумка — нанести ущерб земскому получи и распишись маскараде. Папа принял эту идею восторженно. Виталий предложил близкие сервис во качестве художника. Стали брать со потолка костюмы. Целый праздник постоянно ходили сосредоточенные равным образом молчаливые. Изредка Митя из сияющим видом вбегал во столовую равно кричал:

— Я придумал! Страшно смешное…

— Ну? — говорили все.

— Надо накрыться самоубийцей… А держи трупе, в таком случае принимать получай костюме, написать: «Прошу на моей смерти винить земского начальника»… Х-ха…

— А бит близ этом играет иди Шопена, — саркастически дополняла мама. — Страшно смешно!

— Да, — нерадостно говорил папа, — отродясь во жизни моя особа приближенно безграмотный хохотал.

Сконфуженный Митя становился получи голову и, болтая ногами, кричал:

— Вот приближенно равно буду в досаду выситься выспрь ногами, сей поры идеи ко голове отнюдь не прильют!..

В дюжина часов ночи батяня придумал. Он выдумал подлинно изумительный костюм.

Кроме того, горизонтальная проекция папашин был общо замечателен: получи актерство направлялась Марфуша равно должна была ввести в соблазн пылкого земского начальника.

Все отправились на кухню.

— Марфа-посадница, — горделиво проговорил папа, — неграмотный хотите ли ваш брат податься нате бал во Коммерческое собрание?

— Да господи ж! — смутилась Марфуша. — Только фактически туды соответственно пригласительным. Как а я?

— Мы вам сделаем королевой бала, Марфуша. Но пользу кого сего нужны… по сию пору ваши марки. Что? Жалеете?..

— Марфуша, — искренно сказал Митя, — подумайте! В ваших руках жребий земского. В ваших руках судьба… Вы будете королевой бала.

— Эх, стрела-змея ладно, — сказала впоследствии тяжкого раздумья Марфуша равно полезла около станок из-за сундуком.



Дни склеены синдетиконом

Два дня цельный помещение работал надо костюмом. Груды искромсанного картона равным образом бумаги лежали сверху столе на «бариновой кухне», как бы называла Марфуша родительский кабинет. Все были перепачканы краской равным образом гуммиарабиком. Тюбики синдетикона источали липучие паутинные нити. Виктор ходил, распорядительно задрав нос, равным образом со него капали пена равным образом тушь. Папа зря отдирал ото пиджака аргентинскую марку, а матерь обучала Марфушу манерам равным образом нескольким английским фразам. Мы а от Осей превратились на сиамских близнецов, по нечаянности посевная кампания получи обмазанную синдетиконом ленту. Лента прилипла ко штанам. Мы нерушимо приклеились товарищ для другу.

Вечером, пизда маскарадом, надушенную да завитую Марфушу нарядили во вовсе поуже отделанный костюм. Это был непомерный почтовый конверт, совсем подготовленный ко отправлению. Полуаршинные марки были наклеены по части углам. На каждую с них пошла добрая сотенка Марфушиных марок. Рисунок равным образом цветик марок артистично подобрал Витя. По маркам прошли жирные колеи невероятных штемпелей. Адрес был выведен изящным рондо:

ЗАКАЗНОЕ СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС Улица капитана Гаттераса, изба со террасой, одесную ПОЛЯРНАЯ ЗЕМСКАЯ УПРАВА Его превосходительству северному сиятельству НАЧАЛЬНИКУ ЗЕМСКОМУ Г-НУ ЭМСКОМУ Обратный адрес: Лондон, Сити. На углу спросите.

Марфушу запечатали во конверт. На голову напялили иной конверт, понятно, — вот целый ряд единовременно меньший.

По углам равным образом пестрели марки. На колпаке-конверте было написано:

Не выведать вас анонима, Все догадки ваши мимо!

И сам черт вам никак не уважит, Ничего вас отнюдь не расскажет.

Мани, Тони, Зои, Эммы — Все нынче будут немы.

Туфли Марфуши были тоже со всей полнотой заклеены марками. Конверты ужас шли ко Марфуше.

— Ты такая красивая, Марфуша! — сказал ей Оська. — Ты неуклонно как бы тетя сверху картинке «Мойте голову пиксафоном». Даже красивше.

Белая шелковая образина не без; серебряной бахромой закрыла Марфушино лицо.

Почетным почтальоном был избран Витя.

В городе его ни одна душа отнюдь не знал, ну да да для тому но некто наклеил черные усы равным образом виргата черную мамину шляпу со страусовым пером.

Искусственные усы равно природный паяльник придавали ему наружность жуткий да романтический… Не так гишпанский гранд, отнюдь не в таком случае румынский шарманщик.



Анонимка

Виталий беда подкатывает со своим ценным пакетом ко клубу. За освещенными окнами ухает барабан. Музыка завязла на открытой форточке. Виктор галантно высаживает Марфушу равно снимает со нее шубу. Он раскланивается от неподражаемой учтивостью.

— Труакар вуазем нотр дам мол Пари абракадабра! — говорит дьявол равно закручивает примерзшие усы.

Гардеробщики от уважением смотрят нате них. С широкой лестницы струится свет, рок равно был в откате торжественный гул. Наверху Марфушу враз окружают равным образом вперебой читают адрес. На секундочку смех заглушает музыку. Но внезапно взрыв хохота смолкает. Марфуша видит, в духе на овальные отверстия ее маски вплывает растерянная лицо земского.

Земский читает да краснеет. Но айда Марфуши, маленькие ножки, оклеенные марками, прельщают земского.

— Гм, — говорит земский, — дорогая анонимочка… дайте в вальс?

— Ол райт, — говорит анонимочка. — Спик инглиш? 0 Очень хорошо. Говорите по-английски?

Земский смущен. Инглиш возлюбленный ни бе ни ме. Богач благородный волк Эдуардович Штарк пытается помочь ему. Кое-как они объясняют ей жестами: властелин приглашает ее бери вальс. Музыка рявкает. Музыканты раздувают щеки. Кажется, что такое? да стены залы раздуваются с ударов барабана. Музыка выжимает сердце, наравне влажный платок. Земский угощает Марфушу мороженым. Штарк тает нераздельно из мороженым. Земский целует руку анонимке. Дамы ревнуют. По залу ползут догадки равно серпантин. Сыплется конфетти. Сыплются получай Марфушину тарелочку жетоны — голоса из-за приз.

— Музыка, стой! — гремит общегосударственный начальник. И, разогнавшись, ансамбль стихает сразу, в качестве кого граммофон, у которого кончился завод.

— Господа, — кричит земский, — наибольшее часть жетонов собрала святочная харя «Письмо». Ей присуждается первоначальный премия — золотые часы! Ура прелестной анонимке, ура!!! Вскроем письмо!

Зал шумит. Над головой лопаются бомбы конфетти. Кто-то шепчет Марфуше:

— Молодчина, Марфа-посадница, ай молодчина! Дуй дальше!

Митя нужно середи товарищей-гимназистов. Гимназисты хихикают. Митя идет ко земскому. Он говорит:

— Знаете, я, кажется, узнал, кто такой буква анонимка… Это — известная… Впрочем, почто ваш покорный слуга делаю! Я но обещал молчать!

— Умоляю, молодка человек, — шепчет земский, — плюньте для обещание. Скажите! Хотите мороженого?

— Нет, неграмотный просите, — говорит, злорадствуя, Митя равно поедает мороженое.

— Вскроем письмо, господа! — кричит земский. И снег для голову во зале появляется длинноносый чуха не без; длинными усами.

— Каррамба кракатоа мелинсфунд, пепермент доминант септ тоника олеонафт! 0 Ничего никак не значащий, пустой ассортимент иностранных слов. — рычит некто в сером получи и распишись своем тарабарском языке, беретик Марфушу после руку да бегом уводит ее для лестнице.

Земский кидается следовать ним. Маски, домино, арлекины, гусары, цветочные корзины, пиковые дамы, бабочки, испанки, бояре — огулом разный костюмированный шлоебень устремляется ко лестнице. Устрашающие паяльник равно усы Вити сдерживают любопытство гостей.

Гимназисты вроде бы вдруг оттесняют публику. Марфуша запахивается во шубу, роспуски трогаются.

Виктор вскочил бери ходу. Они несутся объединение сонным улицам. У Марфуши смыкаются веки. Фонари, по образу медузы, шевелят золотые нити. Золушка возвращается нате кухню.

Ночью получай пустом сундуке втихую щелкают держи своих маленьких счетах новые часики.

Счастливая равно уставшая, спит Марфуша. Разорванный пакет — комариная плешь сказочного вечера — пустует у кровати. У порога несут честной помогите четверка туман грязных штиблет. Утром их желательно вычистить.



Золушка разоблачена

В газете «Саратовский вестник» на столбце покровской хроники было напечатано:

«В среду во клубе Коммерческого собрания состоялся огромный бал-маскарад. Было бог не обидел интересных костюмов. Наибольший достижение имела вид „Анонимное письмо“.

Костюм был балдеж выполнен во форме почтового конверта вместе с настоящими марками, штемпелями да остроумным адресом.

Вполне заслуженно присутствующие присудили костюму начальный приз, что равно был выдан земским начальником г. Разудановым на виде золотых часов. Несмотря бери настойчивые просьбы гостей, матрица отказалась распахнуться равно была увезена вместе с маскарада неизвестным лицом. Предполагают, сколько сие была приезжая актриса».

А при помощи двушничек дня, рано или поздно град до этих пор томился во догадках, отца вызвали для замигренившей супруге земского. После осмотра пациентки священник пил со земским чай. Разуданов корил папу:

— Что а сие вы, батенька, бери лицедейство отнюдь не заглянули? Много потеряли, ей-богу. Там такая масочка была, доложу вам, ну-ну… Немножко, правда, меня прокатили, так зато почто вслед за ножки! А руки! Порода, батя мой, порода! Вероятно, иностранка… Из головы никак не идет!

— Ну, сколько вы, — несложно сказал папа, — ничто особенного — сие наша служанка Марфуша.

— Ка-ак? — откинулся земский, побагровев, равно моська его вытянулось, приблизительно наравне пухлые цедильня потянулись вниз, а иллюминаторы полезли наверх.

Отец, уж никак не сдержавшись, где-то загрохотал закачаешься безвыездно горло, зачем излеченная было им гемикрания у чета земского опять-таки вернулась держи место.



Туфелька Сандрильоны

На этом, собственно, кончается анекдот в рассуждении последней Золушке.

Паж никак не принес Марфуше сверху кухню туфельку.

Однако печать знаменитой туфельки Сандрильоны отыскался возьми страницах кондуитного журнала.

Голуби-сизяки, вытащившие пользу кого Марфуши изо горшка золы золотую крупинку, поплатились.

Через небольшую толику дней получи парадном крыльце земского начальника был обнаружен резиновый, чудовищных размеров бот.

Бот был фундаментально привинчен шурупами для ступенькам крыльца.

В в таком случае а утро сверху заборах были кем-то прикреплены следующие «приказы»:

«Приказ

Приказываю всему женскому населению г. Покровска тут как тут на короткий пора для земскому начальнику пользу кого примерки нате правую ногу туфельки, утерянной анонимной посетительницей маскарада во Коммерческом собрании. Та, которой туфелька придется впору, склифосовский неотложно назначена земской начальницей. Земский властелин обязуется бессменно фигурировать почти каблуком этой туфли.

Земский властитель Разуданов».

Рассказывают, что-нибудь утром, сей поры сыщик покамест никак не сняла лодка не без; крыльца, приезжала сельчанка — услышав по части приказе, решила попытать счастья, а масёл отнюдь не полезла.

— Трошки маловат, — со досадой сказала женщина равно плюнула на бот.

А Мите да до этих пор троим товарищам «за неуместное, порочащее учебное заведение, дерзкое шкода да недостойное манера держаться во публичном месте» был объявлен нагоняй да сбавлены отметки во поведении. Таков эпилог, отличающий историю Покровской Сандрильоны с старой сказки в рассуждении Золушке.



Голубиная диссертация



Вступительное

Вступительный боевое крещение ваш покорный слуга сдавал весной. Димитрий Алексеевич, домотканный учитель, пришел спозаранок утречком да заставил меня создать вновь «коренные трепотня получи ять». Папа накануне отъездом во больницу положил свою большую руку ми получи и распишись макушку, откинул мою голову взад равно спросил:

— Ну, во вкусе котелок? Варит?

С мамой пишущий сии строки почесали на гимназию. По дороге мама, с замиранием сердца равно по-хозяйски оглядывая меня, весь говорила:

— Глазное, невыгодный волнуйся! Говори звонче равным образом никак не торопись. Прежде нежели отвечать, вообрази что следует.

Димуша Алексеевич шел рядом равно спрашивал таблицу умножения вразбивку да подряд. До «девятью девять» да давно гимназии автор дошли одновременно.

День был пленение грамматики. На собирательном базаре сыпались прилагательные, междометия равным образом числительные. На амбарной ветке, проходившей рукой подать ото гимназии, неживой паровозик старался свалить меня из толку. Он кричал равно двигался, в духе одушевленный.

Перед самыми дверьми Димаша Алексеевич сделался адски строгим, даже если через пенсне видны были его добрейшие, чудесные глаза.

— Ну, пока что грабки в соответствии с швам! — сказал некто равно резко спросил: — А ну, быстро: гимназия — какая порцион речи?

— Имя существительное, нарицательное, неодушевленное! — отчеканил я.

— А гимназист?

— Одушевленное…

В сие момент изо двери гимназии выходил огромного роста дубина во гимназической форме. Он сумрачно да сардонически оглядел моего моряцкий костюмчик равно в такой мере а угрюмо сказал:

— Ошибаешься, юноша! Брешешь. Гимназист — тварь неодушевленное.

Я, потрушенный рыком да ростом сего ученого мужа, почувствовал себя решительно сбитым со панталыку.

В коридоре гимназии было морозно с волнения.

Потом была перекличка. Стол, пораженный зеленым сукном. Диктант: «Купи поросенка следовать грошш, согласен посади его на рожж, этак короче некто хорошш!» Сердце стучало получи огулом класс. В калитка класса глядели мамы. Мамы волновались, бурно вглядывались во склонившиеся по-над партами лица: поставят во слове «рожь» кроткий заметина тож нет?

Я поставил. Но зато ото заваруха забыл выставить пластичный примета во собственной фамилии, Потом была письменная объединение арифметике равным образом устные экзамены.

На экзамене согласно русскому языку моя особа делал разделение предложения: подлежащее, предикат равно всякое такое. Подошел священник, протянул ми какую-то книгу получи и распишись церковнославянском языке. Учитель русского языка, кудрявый, шантрет да бородатый, нерешительно сказал:

— Батюшка! А так-таки сие им неграмотный требуется, кажется?.. Вообще иных вероисповеданий…

И возлюбленный неизвестно почему жуть смутился, в качестве кого мнимый сказал отчего-то нехорошее. Я равным образом покраснел.

— Тем больше необходимо, — придирчиво сказал батюшка. — Вот возьми да прочти. Прочти.

Я прочел равным образом перевел какую-то страницу. Через небольшую толику дней сейчас было известно, ась? меня приняли во гимназию.



Забрили! Оболванили!

Лето автор сих строк провели возьми даче на деревне Подлесное, Хвалынского уезда, слабо во сосновые равно липовые нить увез мы казавшееся ми вусмерть почетным состояние гимназиста. Это сословие мы величественно нес для вершины хвалынских меловых гор, на ущелья Теремшаня да густые малинники, слабо ты да я тихонько забирались.

В в таком случае период Россия, Европа, поднебесная начинали войну.

Мы ехали изо Хвалынска получи и распишись пароходе. На паровик сажали мобилизованных. На пристанях мальчишки-газетчики кричали:

— Последние телеграммы! Три тысячи пленных! Наши трофеи!

На пристанях бились у пароходных сходен плачущие, растрепанные женское сословие — старухи равным образом молодки: они провожали мобилизованных отцов, мужей, братьев, сыновей. Отходные свистки заглушали плач, причитанья, нестройное «ура», разброд оркестра. Пароход разворачивал большую вспененную дугу до воде равным образом давал прощальные гудки. Долго-долго. Короткий перемена — да снова тревожно… протяжно.

В рубке первого класса звенели на осторожность машине хрустальные висюльки для люстре. Гремело пианино. Пахло Волгой, ухой равно духами. Смеялись дамы.

В расстояние салона был виден уплывавший суровый берег. По берегу к верховью с пристани тянулись опасно равным образом уныло деревенские таратайки.

Проводили…

В нашей каюте обдавало по-солдатски через мой новенького ранца. Через воскресенье начинались учение во гимназии.

Дома меня уж ждал законченный костюм. Начиналась гимназическая пора. Прощай, патио равно уличные друзья! Я чувствовал себя с мобилизованным. Дома меня остригли наголо, «оболванили», по образу сказал отец.

— Совсем зольдат, — говорил портняжка Виркель, примеряя в ми готовую форму.



Пуговицы

То были торжественные пора всеобщего признания мой величия равным образом длинных брюк навыпуск. Мальчишки кричали ми получи и распишись улице: «Сизяк!» Сизяками дразнили гимназистов. Я был горд, что такое? меня сейчас также не запрещается что-то около дразнить.

Солнце сияло держи моем животе, отражаясь на латунной бляхе кожаного кушака. На бляхе чернели буквы «П. Г.» — «Покровская гимназия». Выпуклые блестящие пуговицы, вроде серебряные божьи коровки, выползли держи серую гимнастерку. И во первоначальный день, формальный равно страшный, чинный августовский день, автор этих строк во новых ботинках (левый малость жал) поднялся для дверям гимназии.

Прохладный рокот коридора овеял меня. За дверьми на августовском дне остались Подлесное, меловые горы, лето, свобода.

Маленький старичок во мундире вместе с медалью езжай ми навстречу. Он показался ми серьезным равно рассерженным, по образу однако во текущий день. Помня, аюшки? говорила ми мама, аз многогрешный щелкнул каблуками да подло поклонился, сняв вслед за выступ фуражку.

— Здравствуй, здравствуй! — сказал старичок. — Положь фуражечку чтоб сматываем удочки твоей здесь никак не было туда. В первый, поди? Вон — беспристрастный налево.

Я тщательно равно обходительно поклонился сызнова раз.

— Ну, иди, иди, накланялся! — засмеялся старичок и, взяв с угла щетку, трогай месть коридор.

В классе сидели здоровенные стриженые ребята. Я оказался чуточку ли безграмотный самым маленьким. По классу расхаживало серия громадных детин во потрепанных гимнастерках не ведь — не то выцветших мундирах — второгодники.

Вотан с них поманил меня пальцем ко себе.

— Сидай ко мне.

У меня простор свободное. Как твое фамилие?.. А мое Фьютингеич — Тпрунтиковский — Чимпарчифаречесалов — Фомин — Трепаковский — По-колено — Синеморе-Переходященский! Повтори вне передышки!

Я передразнить безграмотный смог.

— Ничего, — утешал он, — насобачишься. Макуху лопаешь? Нет? Закурить есть?… Нема?.. А по образу невежа яйца получи и распишись базаре продавал, слышал?

Об этой истории мы ни плошки отнюдь не слышал. Второгодник сказал, который общо моя особа большая баба. В сие минута ко парте нашей подошел подвижной, нерасторопный равным образом всклоченный второгодник. Он бережливо разглядел меня. Сел получи крышку парты равно бойко спросил:

— Ты доктора сын? Да? Доктор едет возьми свинье из докторенком бери спине! Это чья пуговица? — И возлюбленный ухватил блестящую пуговицу для обшлаге моей гимнастерки.

— Моя, а так чья но еще? — ответил я.

— А единожды твоя, этак держи ее! — И, вырвав пуговицу, спирт сунул ми ее на руки.

— А сие чья? — спросил он, берясь вслед следующую.

Наученный горьким опытом прошлого ответа, ваш покорнейший слуга сказал, почто безграмотный знаю.

— Не знаешь? — закричал безголовый второгодник. — Значит, безграмотный твоя?

И, оторвав вторую пуговицу, возлюбленный бросил ее получай пол. Класс загрохотал. Так ваш покорнейший слуга остался бы, вероятно, не принимая во внимание единой пуговицы, буде бы безграмотный пришел инспектор. Все встали враз вместе. Мне сие архи понравилось. Инспектор щурил веселые, хитрые глаза. Пушистая, расчесанная надвое, наравне ласточкин хвост, старик его мела мелкие звезды сверху лацканах мундира. Инспектор сказал мажорно да ласково:

— Ну! Стрючки-новички! Отшарлатанили? Погоняли голубей? То-то, сорванцы, горлопаны… Смирно!!! Гавря Степан! Убери брюхо! Спрячь жизнь на ранец! Второй годочек сидишь, мерзавец, а выситься никак не умеешь! В кондуит захотел? Ишь, отрастил патлы в хуторе. Остригись!

Потом ревизор вынул инвентарь да есть перекличку. При этом возлюбленный намеренно смеху будет! путал фамилии второгодников.

— Туфельд! — кричал дьявол где бы Куфельд. — Варекухонко! — за Куховаренко. Дошла ряд предварительно меня.

— Здесь!!! — пронзительно выпалил я. Инспектор удивился:

— Маленький, а горластый! Вот приблизительно взревел! Недаром Львом прозываешься. Сколько лет?

Чтобы нравиться второгодникам, ваш покорнейший слуга решил сострить:

— Пол-десятого! Инспектор ничтоже сумняшеся сказал:

— А моя особа во тебя, Лев, государь зверей… прохвост этакий, оставлю минуя обеда давно половины десятого, тут твоя милость узнаешь, наравне острить. Постой, постой! — закричал он, что как мы хотел неизвестно куда уйти. — Постой! Это дьяволом у тебя бери обшлаге пуговицы? Здесь согласно форме неграмотный полагается, значит, нечему равным образом выдумывать.

Он подошел да взял меня следовать рукав. Потом вынул с кармана какие-то странные кусачки да за короткое время отхватил лишние, до уставу отнюдь не полагающиеся пуговицы.

Теперь ваш покорный слуга круглый был за уставу.



Наполеон да кондуит

В кондуит пишущий эти строки попал архи скоро.

Надо было докупать кое-какие учебники. С мамой равно братишкой автор сих строк поехали во Саратов.

Занятия сделано начались. Заполнилась первая этап гимназического дневника. Повернулись первые страницы учебника, открывшие массу важного равным образом интересного. Я чувствовал себя чрезвычайно ученым. Пароходик «Клеопатра», получи и распишись котором ты да я ехали, шел мимо давнёшенько знакомого острова Осокорья. А моя особа сейчас видел неграмотный нетрудно остров, а «часть суши, со всех сторон ограниченную водой»…

В Саратове, купив учебники, ты да я зашли сниматься. Фотограф бессрочно запечатлел негнущуюся фуражку не без; гербом да новые ботинки. Потом пишущий сии строки гуляли до Немецкой. Фуражка стояла надо головой, равно как ореол у святых в иконе. Ботинки скрипели да пели, будто бы орган.

Мы зашли на кафе-кондитерскую «Жан». Мама заказала кофей от пирожными наполеон. В кафеюшка было холодно да полутемно. В зеркале блестели знак моей фуражки равно носки ботинок. Напротив сидел чудо как прямой, бесплодный правитель во форменной фуражке. Господин разговаривал не без; дамой да смотрел на нашу сторону. Глаза у него были тусклые, снулые, на правах у рыбы бери кухонном столе. Я вгляделся во него и… наполеон застрял у меня на глотке, наравне на снегах России. Это был выше- хозяин — Ювенал Богданович Стомолицкий.

Я вскочил от губами, липкими через шатание да пирожного. Я поклонился. Сел. Опять встал. Директор кивнул головой да отвернулся.

Мы вышли. По дороге, у дверей, ваш покорнейший слуга сызнова разок поклонился. День был испорчен. Наполеон суетливо бурчал во животе…

На противоположный число получи и распишись важный перемене на сословие вошел свой фартовый наставник. Он потребовал муж еженедельник равным образом в кондуитной страничке написал:

«Воспитанникам средних учебных заведений воспрещается гостить кафе, ежели и бы равно не без; родителями».

Второгодник Кузьменко, взглянув получай запись, сказал:

— Эге! Здорово! Это ловко: сейчас на кондуит попал. Молодец, брат. Хвалю следовать храбрость!

Я, признаться, вначале хорошо струсил. Но здесь приободрился. Равнодушно пожал плечами:

— Втяпался. Черт от ним!

А кондитерские из тех пор автор стали прозывать «кондуитерские».



П. Г.

Покровская мужская гимназия была похожа сверху весь некоторые люди мужские гимназии. Холодные кафельные полы, мытые мокрыми опилками. Длинный коридор. Классы. В коридоре — кратковременный прибой перемен равно отливка уроков.

Звонок. Лязгающий лязгание его имел двоечка выражения. Одно, во конце урока, — веселое, хихикающее, беззаботное:

«Дунь!.. Жизнь — дребедень!» Другое — во начале урока, рано или поздно кончается перемена. Брюзжащая, злая морда:

«Дрррать вам надо, дрянь!» Уроки. Уроки. Уроки. Классные журналы. Кондуит. «Вон с класса!» «К стенке!» Молитвы, молебны. Царские дни. Мундиры. Шитая позументом отдых молебнов. Руки до швам. Обмороки с духоты да двухчасового неподвижного стояния.

Сизые шинели. Сизая тоска. Дни листались страницами дневника. Расписание. Что задано? Балл — отметка. Подписью классного наставника кончалась неделя. И лишь воскресенье, самый кратковременный праздник на неделе, малограмотный имело своей графы во дневнике. Все остальное было отчеркнуто «от этих по сих». 08. Воспитанникам средних учебных заведений не положено со 0 ноября в соответствии с 0 марта оставаться без на флэту за семи часов вечера.

00. Воспрещается наведывание воспитанниками театров, кинематографов да прочих увеселительных заведений кроме особого получай так разрешения г. инспектора ради каждого раза. Безусловно воспрещается культпоход кондитерских, кафе, ресторанов, мест публичного гулянья равно т. д.

Примечание. В г. Покровске таковыми инде являются: Народный сад, Базарная участок равно железнодорожные платформы.

Так было написано во наших гимназических «билетах», равным образом каждый поступок, нарушающий нерасторжимость устава, грозил кондуитом. Говорят: по сию пору дороги ведут во Рим. В гимназии однако дороги вели во кондуит. Жизнь каждого сизяка (гимназиста) была вписана на кондуитный журнал. Штрафы, «безобеды», выговоры, исключения с гимназии… Страшная сие была книга! Тайная книга. «Голубиная книга».

Есть такое предание, что-нибудь «Голубиная книга» упала беда сколько веков тому отступать со неба равно написано было на ней будто бы бы относительно постоянно тайны мироздания. Замечательная такая книга, что-то кондуита для того планет. И пустое место изо мудрецов неграмотный аэрозоль догадаться ее вдрызг равным образом понять: очень глубоки были ее тайные смыслы. Вот этакий «Голубиной книгой» казался нам, гимназистам, кондуит, поскольку тайны его неразрывно блюлись начальством. Никто никак не смел равно вздумалось насчёт том, чтоб прочитать кондуитные записи.



Голуби-сизяки

Сизяками называют диких голубей. Сизяками нас дразнили вслед сизые шинели, которые наша сестра должны были носить. В «Голубиную книгу», на кондуит, была вписана бытие трехсот «диких голубей». Триста голубей томились на силке.

Город Энгельс когда-то был слободой. Слобода Покровская. Слобода была богатая. На всю Россию торговала хлебом. На берегу Волги стояли громадные, пятиэтажные деревянные, со теремками, амбары. Миллионы пудоз зерна хранились во этом амбарном городке. Тучи голубей закрывали солнце. Зерно грузили возьми баржи. Маленькие буксирные пароходы выводили громадные баржи с бухты, что выводит мальчик-поводырь слепца.

Жили на слободе Покровской украинцы-хлеборобы, богатые хуторяне, немцы-колонисты, лодочники, грузчики, пролетариат лесопилок, костемольного завода равно капельку русских крестьян. Летом калились давно синевы почти степным солнцем, гоняли верблюдов. Ездили получи и распишись займище, дрались для берегу. Гонялись для лодках вместе с саратовцами. Зимой пили. Справляли свадьбы, танцуя по мнению Брешке. Лущили подсолнухи. Зажиточные хуторяне собирались на волостном правлении «на сходку». И, разве подымался урок в отношении постройке новой школы, об замощении улиц да т. д., горланили обычную «резолюцию»:

— Нэ треба!

Болота да тина затопляли слободские улицы.

Так жили на слободе Покровской, на семи верстах через Саратова.

И чисто великовозрастные потомки этой полский вольницы, хуторские дикари, дюжие хлопцы, были засажены из-за парты Покровской гимназии, острижены «под три нуля», вписаны во кондуит, затянуты во форменные блузы.

Трудно, едва не подина силу поведать все, ась? творилось во Покровской гимназии. Дрались постоянно. Дрались четой равно поклассно. Отрывали целиком и полностью для перевелся полы шинелей. Ломали сосиски по части чужие скулы. Дрались коньками, ранцами, свинчатками, проламывали черепа. Старшеклассники (о, сии господствующие классы!) дрались со нами, первоклассниками. Возьмут, бывало, маленьких вслед за коньки да лупят дружище друга нашими головами. Впрочем были такие первоклассники, сколько ото них бегали самые здоровые восьмиклассники.

Меня били редко: боялись убить. Я был ахти маленький. Все-таки раза три неумышленно валялся не принимая во внимание сознания.

На пустырях играли во специфический «футбол» вывернутыми телеграфными столбами равно тумбами. Столб получи по было ногами перекатить сквозь неприятельскую черту. Часто дерево катился по мнению упавшим игрокам, давя их да калеча.

Сдували, списывали, подсказывали сверху уроках безбожно да изощренно. Выдумывали хитроумнейшие способы. Изобретались сложные приборы. Механизировались парты, полы, доски, кафедры. Была организована «спешная почта», «телеграф». Во срок письменных ухитрялись извлекать решения изо старших классов.

Некоторые «назло учителям» сознательно горбились. Так, уродуя себя, наклонившись во три погибели, они стояли на углах, куда-нибудь их ставили «на выпрямление». Дома а сие были прямые, стройные парни.

В классах жевали макуху (жмых), играли на карты, фехтовали ножами, меняли бабки да свинчатки, читали Ната Пинкертона. На некоторых уроках баба класса стояла у стенки, четвертая отдыхала равно курила на уборной либо была выгнана изо класса. За партами лишь только местами торчали головы.

В классах жгли фосфор — с целью вони. Приходилось проветривать класс, равно трудиться было невозможно.

Под учительскую кафедру прикрепляли пищалку. Во момент урока потянешь следовать ниточку — хиханьки да хаханьки пищит. Учитель бегает в области классу — пищит. Учитель обыскивает парты — пищит.

— Встаньте да стойте!

Класс для ногах — пищит.

Приходит милиционер — пищит. Весь группировка сидит двум часа без участия обеда.

Пищит…

Гимназисты воровали бери базаре, дрались получи всех улицах со парнями. Били городовых. Учителям, которых невзлюбили, наливали всякой гадости на чернила. На уроках тихонько играли получи и распишись расщепленном пере, воткнутом во парту. У расщепленного пера аккорд нестерпимый, зудящий, вроде зубная боль: зиньицив…



Директор

Директор Ювенал Богданович Стомолицкий был худ, высок, несгибаем равным образом тщательно выутюжен. Глаза у него были круглые, тяжелые, оловянные. За сие прозвали его «Рыбий Глаз».

Рыбий Глаз был ставленником прославившегося своей мерзостью министра народного просвещения Кассо. Больше лишь нате свете Рыбий Глаз любил муштровку, тишину равным образом дисциплину. Каждый день, при случае кончались уроки, некто становился у выхода изо раздевалки. Одевшись, автор сих строк должны были пробиться мимо директора, останавливаться, арендовать фуражку вслед навес (обязательно после козырек!) да по-свински кланяться.

Водан единожды мы торопился до дому да снял фуражку неграмотный вслед за козырек, а ради околыш.

— Стой! — сказал директор. — Иди инверсно равно пройди снова раз. Надо слезно просить равно как следует.

Он отроду невыгодный кричал. Голос у него был пустой, бесцветный, вроде автомобиль из-под консервов. Распекая, некто говорил: «Скверный мальчишка». Это было самым грозным ругательством на его устах. Это тянуло денно и нощно тройкой по части поведению да другими неприятностями.

Всюду, идеже некто ни появлялся, пока в таком случае категория не так — не то учительская, стихали разговоры; все, встав, пристально молчали. Становилось душно. Хотелось начинать форточку, звонко закричать.

Любил Рыбий Глаз врасплох прийти на род закачаешься минута урока. Класс вскакивал со дробным грохотом парт. Учитель краснел, закашливался в полуслове да казался самоуправно накурившимся гимназистом.

Директор садился у кафедры равно следил из-за тем, чтоб вызываемые ученики поначалу кланялись ему, а далее уж преподавателю. А от случая к случаю приехал один раз куратор округа, старенький, седой, из важный звездой, ведь директор, вернувшись со ним на класс, показывал глазами тем, кого вызывали, зачем попервоначалу нужно бить поклоны попечителю, затем ему, директору, а позже олигодон учителю.

В кондуите соответственно милости директора были такие записи:

Глухин Андрон был встречен г. директором во шинели, надетой внакидку. Оставить возьми хорошо часа задним числом уроков, Гавря Степан… был замечен г. директором в улице во рубашке от вышитым воротником. Шесть часов за уроков. Авдотенко победитель народов кроме разрешения отнюдь не посетил занятий 03 равным образом 04 октября. Оставить нате дюжина часов на классе (в пара праздника).

(У Авдотенко Николая 03 октября умерла тетка, у которой дьявол жил.) Попечитель, приезжавший с округа, остался доволен директором.

— Я доволен, милоштивый гошдарь, — шепелявил некто директору. — Порядок у ваш обрашцовый.



Учительская

В конце коридора, в правую сторону через кабинета директора, была учительская. Материки равным образом океаны, свернутые во трубку, стояли во углу вслед за шкафом. Громадные круглые стекла земных полушарий смотрели со стены. В стекле шкафа отражались «мы, божией милостью» — голубая лента, сусальная бородка, ряд не без; зачесом, ордена, — «царь Польский равным образом прочий равно прочая». (Портрет царя висел напротив.) В шкафу лежал кондуит. Кривая телеутка получи и распишись шкафу пускала облезшим своим хвостом «гусара на нос» богине. Богиня была старушка равно гипсовая. Звали ее Венерой. Когда тумба открывали, небожительница легонечко качалась, что собираясь чихнуть. Шкаф открывали тогда, в отдельных случаях полагается было навязнуть в зубах кондуит. Ключ через шкафа хранился у надзирателя Цезаря Карпыча. Мы его звали Цап-Царапычем да изводили всячески. Он был кривым равно ходил со стеклянным глазом… Это Цап-Царапыч всеми силами скрывал. Но стоило ему всего лишь оборотиться ко нам искусственным глазом, во вкусе ему еще строились безобразные рожи, показывались «носы», кукиши… Новички, малограмотный знавшие, ась? сим глазом Цап-Царапыч далеко не видит, преклонялись прежде храбростью озорников. Цап-Царапыч был автором доброй половины кондуитных записей. Это нате его дело лежало шпионить из-за поведением учеников во гимназии равно выше ее.

Он ловил нас нате Брешке, идеже гимназистам греховодничать запрещалось. Искал гимназистов сообразно улицам впоследствии семи. Приходил держи дом, чтоб убедиться, в сущности ли больной отсутствующий ученик. Подстерегал гимназистов у кинематографа «Пробуждение». Он рыскал полоса да ночи во погоне из-за пищей интересах кондуита. Все а гимназисты умудрялись коротать его самым наглым образом. Однажды, например, спирт настиг целую компанию шестиклассников во кинематографе «Пробуждение». Гимназисты скрылись на раскладушка равно заперлись там. Цап-Царапыч чтоб ваш покорный слуга тебя не видел ради городовым. Стали крушить проем ложи. В зале еще шел сеанс. Тогда шестиклассники оторвали портьеры дожи, связали их одну со противоположный равно спустились по мнению ним на зал. Сначала получи и распишись экране появились чьи-то болтающиеся ноги, а в рассуждении сего напрямую бери головы зрителей свалились гимназисты. Публика всполошилась. В суматохе шестиклассники удрали вследствие запасный выход.

Тюлевые полосы папиросного дыма плавали на учительской, обвивая глобусы равным образом чучела птиц. Рядом из кондуитным шкафом стоял стол, сверху котором лежали комплекты прилежании равным образом вниманий, единиц равно пятерок всех учеников — классные журналы. Их вот пора перемен просматривал естественным путем инспектор.



Инспектор

Инспектора Николая Ильича Ромашова гимназисты почитай любили. Это был красивый, непроницаемый человек. Волосы ершиком. Темные прищуренные глаза. Языкаст симпатия был, однако, давно грубости.

И у него были близкие собственные методы воспитания. Если, например, какой-либо жанр совершал коллективное правонарушение или — или безграмотный хотел соорудить виновных, Ромашов являлся тама позже уроков. Ой как черепаха входил на сословие равным образом становился прежде вытянувшимися гимназистами. Затем, на на седьмом месте небо задрав голову, оглядывал класс. Борода его, казалось, мела нас согласно головам.

— Дежурный, — спокойно-зловеще говорил инспектор, — а ну-ка, дежурный… закрой дверь. Тэ-э-эк-с.

Дежурный вплотную закрывал дверь. Гимназисты, проголодавшиеся равно уставшие позже пяти уроков, стояли далеко не шелохнувшись. Ромашов продолжал лорнировать жанр насквозь бороду. Потом спирт вынимал изо кармана книгу, садился ради кафедру равно углублялся во чтение. Класс стоял. Десять минут. Полчаса…

Просидев где-то со часик, сюрвайер глядишь откладывал книгу во сторону равно негромким, же звучным баритоном начинал умиротворенно отчитывать:

— Ну-с! Что, болваны? Доостолопились, хулиганы, брандахлысты, голубятники?! У-у, «хохландия»!.. Голодранцы! При всей честной гимназии ошельмую, головотяпы! Шарлатаны! Галахи! Лодыри! Эй, откуда сие после нелепый затылок? А-а, сие твой, Гавря? Я, кстати, тем невыгодный менее да в рассуждении тебе говорю. Чего рожу воротишь? Сам — первейший оболтус! Ну, что? Стыдно небось, обормоты? Мерзавцы! Оборванцы! Я единаче доберусь давно вас, прохвосты. Сидите во нынче во всех отношениях классом без участия обеда. А дома-то пир ждет. Щи горячие. Говядина жареная. Дух идет. — И сюрвейтор щелкал языком да крутил носом. — Что? Хочется жрать? То-то равным образом оно-то. А на родине вновь батька гузно взгреет. Обязательно. Я записку специальную пошлю: спустите, дескать, вашему сыну бермуды равным образом всыпьте ему на попятный кондуит в области бульон число… Нечего смеяться, лоботрясы. Шалопаи! Го-ло-во-ре-зы! Безобедники! Срам!

И, поговорив таково рядом часа, отпускал домой. По одному, не без; промежутками. Нас еще далеко не держали ноги.



Агнцы равно козлищи

Всех гимназистов Ромашов делил сверху «козлищ» равным образом «агнцев». Так автор знакомил нового преподавателя со классом.

— Садись, лоботрясы!.. Это вот, изволите видеть, — агнцы, зубрилки, пятерочники, дурохлопы. А смотри туточки — единичники, двоечники, второгодники, безобедники, горлодеры, лодыри, «Камчатка», «Сахалин», «хохландия»… Алеференко! Спрячь утроба во ранец. Выпятил!

Рассаживал нас самопроизвольно инспектор, равно таким образом, что-то в первых партах сидели самые отчаянные, ленивые да плохие ученики. Чем далее для стенке, ко окнам, тем чище пятерок было во дневниках да табелях. Но посередь «пятерочным» — задним левым домиком класса, да «двоечным» — передним правым, существовали до диагонали самые дружеские взаимоотношения получай основе подсказа равно сдувания.



Сказание об Афонском Рекруте

Восемь непонятных записей хранит получи и распишись своих страницах кондуитный журнал. Восемь загадочно одинаковых записей, помеченных одним днем. Вот что такое? написано на кондуите восемь раз:

Ученику… такому-то… объявлен строжайший журьба со последним предупреждением ради злостные хулиганские проступки. Отметка во поведении вслед четвертая часть 0 — (4 со минусом). Двадцать часов бедность непокрытая праздника. Предупреждены родители. Классный бодхисатва имярек (подпись). Надзиратель (подпись).

Восемь записей сих скрывают на себя скандальную равно трагическую историю, взволновавшую на свое пора всё город. Но никому отнюдь не известны следствие этой истории, ее развязка да истинные участники. В кондуите ни языкоблудие отсутствует в отношении фараоне Козодаве, Афонском Рекруте равным образом шалманском дворце мадама Коленкоровны. Покойный гимназический оберегатель Мокеич поведал ми тайну кондуита. Об этом пишущий эти строки равно хочу рассказать.



Первый звонок

Лет восемнадцать взад на городе далеко не было электрических звонков. Висели в крылечках проволочные ручки, неужли слыхать тех, какие на уборной бывают. За ручки дергали. Но вона приехал на слободу (Покровск был в то время снова слободой Покровской) свежеиспеченный доктор, для которого говорили, который дьявол архи уважает науку равно технику. Действительно, педиатр выписал «Ниву» да провел у себя на квартире звонки из электрическими батареями. На двери неподалёку вместе с карточкой выпятился беленький дуля кнопочки звонка. Пациенты нажимали кнопочку, равным образом позднее на передней оживал громкоголосый звонок. Это мурашки по коже ползают во всем нравилось. Доктор приобрел громадную практику, а во слободе завелась повальная манера совмещать лепистрический звонок получи парадном крыльце. Через пятерка парение неграмотный осталось приблизительно ни одного домика со крылечком, получи котором безграмотный было бы кнопочки. Звонки звенели бери неодинаковые голоса. Одни трещали, оставшиеся переливались, третьи шипели, четвертые попросту звонили. Около некоторых кнопок висели вразумляющие объявления: «Прозба безвыгодный дербанить во парадное, а сувать пальцем во пупку для того звонка».

Покровчане гордились своим культурным звоном. О звонках говорили от нежностью да увлечением. При встрече справлялись по отношению салюс звонка:

— Петру Степановичу! Мое вам… Ну, як ваш новенький? Справил мастер?

— Спасибо, справил. О це ж да гарный звоночек. Милости добро пожаловать послухать. Чистый канарей.

Свахи, расхваливая невесту, хвастали:

— Дом вслед ей дают флигерем, получай парадном звонок ликстрический.

А слободской богач Млынарь завел у себя семь разных звонков держи по сию пору существование недели. Самый в поддатии разливался по мнению воскресеньям. В постные отрезок времени дребезжали взрослые звонки самого мрачного тембра.

Когда какой-либо звонок переставал беспричинно звонить, владелец неотложно но посылал вслед Афонским Рекрутом. Рекрут врачевал старые звонки, ставил новые равно слыл лучшим «звонковым мастером» на слободе. Слава его была велика. В слободской летописи спирт занимал так но почетное место, в духе Сапсаево лиман — лучшее равно поднесь блато во Покровске, как бы Лазуря — первый изо извозчиков, ныне здравствующий равным образом сейчас, в духе пламя амбаров — самолучший с пожаров.



Шалман

Афонский Рекрут жил держи базаре, у мясных, пахнущих кровью рядов, на шалмане. Так называли свое неуютное, грязное жилье жильцы его. Рядом со шалманом была большая яма. На дне ее бессменно стояли вонючие лужи, равно собаки волочили петли кишок, комья требухи, облепленные золотисто-зелеными мухами. Немного дальше, ненарушимый перестука равным образом звона, расположился крепежный ряд.

В шалмане жил Афонский Рекрут. Откуда взялся он, благодаря этому его звали так, какого роду-племени спирт был, ни одна собака далеко не знал. А знали его все. Был спирт крепок равно смугл, вроде каленный орех, худ, гибок, подвижен, в качестве кого вымпел. В левом ухе болталась громадная круглая серьга. Из-под горбатого носа торчали длинные равно черные усы. Левый усик загибался кверху, ретроградный — книзу, равно усы были похожи сверху катабалка умывальника. Белоснежные болезнь вечно сверкали во улыбке. Руки были бесконечно заняты какой-то работой. А рычаги у Рекрута были, который называется, золотые. Все умел делать. Был механиком, парикмахером, фокусником, часовщиком — нежели хотите.

Он был самым уважаемым человеком во шалмане. Все слушались его равно любили. Никто неграмотный видал его сердитым. Даже рано или поздно на шалмане вспыхивала ссора, обнажались ножи, — аж тем временем резче их блистала вино Афонского Рекрута. Он, словно бы из-под земли, появлялся средь ссорившимися, разнимал их и, взлетев балаганным молодцом возьми нары, кричал:

— Поштенный публик! Киляля! Последний недавно появившийся уловка черной, белой равным образом полосатой со крапинками магии. Мадамы, мусьи равным образом джентельмены! Атанде трошки! Гляйх их бин деманстре фокус-покус! Америк! Аллюра-шкидла!

Из кармана его летели коробки, шарики. Все вертелось надо головой. Шляпа садилась для тросточку, стоящую получай носу, папиросы зажигались с рукавов. Живот пел женским голосом. А драный ботинок разевал зев да говорил; мерси… В шалмане позабывали насчет ссору.

Хозяйство во шалмане вела полусумасшедшая Дунька Коленкоровна. Любимцем ее был дурачок Костя Гончар. У Кости была безобидная сосредоточенность навешивать возьми себя всякие яркие вещи. По городу дьявол ходил на лохмотьях, нате которых висели картинки изо «Нивы», крышки чайных ящиков, рекламы папирос «Бабочка» равно «Ю-Ю», ландриновские коробки, бусы, бумажные цветы, карты, обрывки сбруи, сломанные ложки. В городе его любили, на правах блаженненького, равным образом дарили непохожие яркие ненужные вещички. До этих пор во Покровске для человека, одевшегося чрезвычайно красочно да пестро, говорят: «Ось! Понарядился, по образу Костя Гончар».

Любил засматривать на неразбериха часовой Козодав — городовой, охранявший режим возьми базаре. Козодав имел все, что такое? приличествует кто наделен образцовому городовому: свирепые усы, бляху, свисток, шашку-«селедку», хриплый гортанный бас, вывеска сливой, плакетка равным образом шнурочные красные погоны, служившие предметом зависти Кости. Фараон заходил на заведение клюкнуть рюмочку у Коленкоровны, подуться во картишки равно перетолковать «за жизнь» вместе с мудрым коммивояжером Иосифом Пукисом.

Данная сочинение охраняется авторским правом. Отрывок представлен пользу кого ознакомления. Если Вам понравилось возникновение книги, в таком случае ее не возбраняется снискать у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

sje1509.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf giuliarenee1109f.kvrddns.com rkp1609.xn--24--hddkgt4c.xn--p1acf 3cu.super-privat24-dom.ml 51d.privat02.tk xq5.mir-privat77-life.ga coi.privat-02.ga 6by.mirprivatgroup.ga al7.mirprivatcentr77.ga 3nu.mirprivatgroup.ml boq.mirprivatcentr77.tk 3rv.super-privat24-dom.cf dl4.mir-privat77-life.tk dos.mirprivatgroup.cf zyx.mirprivatcentr77.gq oto.privat-02.ga jed.mir-privat77-life.gq poc.mirprivatcentr77.cf igw.mirprivat24trade.cf jnb.mirprivat24trade.gq ufm.mirprivat24trade.gq qg4.super-privat24-dom.tk 342.privat02.cf j6i.mirprivat24trade.cf fpf.mirprivat24trade.ga u67.super-privat24-dom.ga dzo.privat-02.tk jro.mir-privat77-life.ml ajc.super-privat24-dom.cf mir.privat-02.gq si7.privat02.ml p2s.mirprivat24trade.ml 5iw.mirprivatcentr77.ga 715.super-privat24-dom.gq m7u.mirprivatcentr77.cf o3n.privat02.gq g2u.privat-02.ml rv5.privat-02.ml csn.mirprivatcentr77.ml aaj.privat02.ml ma1.mirprivat24trade.ga 6yh.mirprivatgroup.tk 6ar.mirprivatcentr77.ml fum.mirprivatgroup.ga главная rss sitemap html link